Банкетный зал. Белые шарики. На ней — платье, которое шила три месяца.
— Мам, ты только не делай лицо, ладно? Папа приедет с Ксенией.
— Я знаю.
— И он привезёт подарок. Хороший. Ты... не обижайся, ладно?
Татьяна расправила подол. Нитка была на тон светлее — при дневном свете видно, при искусственном нет.
— Мам, ты меня слышишь?
— Слышу. Иди к гостям.
Диана ушла. Татьяна посмотрела на вход — через час оттуда войдёт человек, который бросил их двадцать лет назад. В дорогом костюме, с новой женой, с ключами от машины.
Она не села.
Татьяна дошивала подол в половине седьмого утра. Нитка была бежевая, на тон светлее ткани, и в магазине на Садовой продавщица уверяла, что при искусственном свете разница не видна. Но на свету разница бросалась в глаза. Менять было поздно: через четыре часа начиналась свадьба Дианы.
Машинка стояла на кухонном столе, сдвинув к стене сахарницу и стопку счетов за электричество. Всю осень Татьяна шила по вечерам — после смены на почте, после ужина, после того, как Артём уходил в свою комнату и включал музыку так, что посуда подрагивала на полке. Ткань она купила в августе, выкройку перечертила из журнала, а молнию вшивала трижды, потому что первые две кривили спину.
За стеной соседский мальчик разучивал на пианино одну и ту же фразу — четыре ноты вверх, пауза, четыре ноты вниз. Каждый раз чуть ровнее. Татьяна откусила нитку зубами и подняла платье перед собой на вытянутых руках.
Ничего особенного. Прямое, до колена, с воротником-стойкой. На вешалке в магазине такое бы пролистали. Но три месяца жизни висели в каждом шве, и Татьяна это знала, даже если больше никто не узнает.
Телефон на подоконнике загорелся. Диана.
— Мам, ты платье погладила? — голос дочери звучал так, будто она бежала.
— Доделываю.
— Доделываешь? Мам, свадьба в одиннадцать, а ты доделываешь. Ладно, слушай: папа приедет к десяти, надо чтобы всё было нормально. Ты же не будешь... ну, ты понимаешь.
Татьяна поставила платье на гладильную доску. За стеной мальчик снова начал свою фразу — четыре ноты вверх.
— Не буду, — сказала она.
— Мам.
— Я сказала — не буду.
— Он привезёт Ксению. Ты знаешь. Просто... ведите себя как взрослые. Ради меня. Один день.
Диана бросила трубку, не дожидаясь ответа. Гудки стояли в кухне, пока Татьяна не положила телефон экраном вниз.
Один день — она справится.
Пока дети росли, Татьяна тянула двоих без помощи. Первые три года — без алиментов, потому что Денис уехал и не оставил адреса. Потом нашли, присудили, но деньги приходили через раз.
— Ждите, — говорили приставы каждый раз, когда она звонила.
Диана росла, Артёму нужны были кроссовки, и Татьяна шла на вторую смену.
А потом, три года назад, Денис позвонил Диане. Сам. Сказал: «Доченька, прости. Я изменился». И Диана простила — через неделю. Через месяц они пили кофе в торговом центре. Через полгода Диана говорила «папа» так, будто это слово всегда было в её словаре.
Татьяна не сказала ни слова. Потому что Диане было двадцать одно, и она имела право. Потому что нельзя запрещать ребёнку любить отца. Потому что один вечер — не два десятилетия.
***
Банкетный зал кафе «Верона» был украшен белыми шарами и лентами, которые Татьяна развешивала вчера до полуночи вместе с подругой Дианы, девочкой Настей, которая роняла стремянку дважды. Столы стояли буквой «П», на каждом — карточка с именем гостя. Татьяна написала их от руки, потому что типографские стоили восемь тысяч, а восемь тысяч — это было две недели до зарплаты.
Лилии в вазе на главном столе отдавали сладким, и Татьяна чуть отодвинула вазу, чтобы не пахло в сторону невесты.
В четверть одиннадцатого вошла Диана — в свадебном платье, белом, с кружевным лифом и длинным шлейфом. Татьяна замерла у стола с рассадкой. Это было не то платье, которое они смотрели вместе в сентябре — тогда Диана примеряла три штуки и сказала: «Мам, дорого, но ничего, я в простом». Это было другое. Дорогое. С биркой, которую Татьяна узнала бы на ощупь — в ателье, где она когда-то подрабатывала подшивая подолы, такие платья висели в отдельной комнате.
— Нравится? — Диана крутнулась.
Шлейф зацепил ножку стула.
— Красивое, — Татьяна подняла край шлейфа и расправила.
— Папа подарил.
Настя, подруга, возилась с колонкой у стены и обернулась.
— Это же «Вера Вонг»? — спросила она. — Диан, серьёзно?
— Папа сказал — для дочери ничего не жалко.
Татьяна отпустила шлейф. Ткань легла на пол мягко, без звука. За окном на парковке хлопнула дверь машины — басовито, как у дорогих внедорожников.
— Мне надо проверить торт, — сказала Татьяна и пошла к кухне.
Торт она пекла сама. Три яруса, крем из варёной сгущёнки, мастика — ровная, белая, потому что Татьяна тренировалась на двух пробных тортах, которые потом съел Артём. Торт стоял в холодильнике кафе, и Татьяна открыла дверцу, будто проверяла, на месте ли он. На месте.
Она постояла рядом с холодильником, пока за спиной в зале нарастал шум.
К половине одиннадцатого зал заполнился наполовину. Родственники Егора, жениха, заняли правую сторону — громкие, загорелые, все в светлых рубашках. Со стороны Татьяны сидели тётя Нина из Тулы, двоюродная сестра Лена, и Артём, который пришёл в чёрной рубашке и сел в угол.
— Ты сядь к людям, — сказала Татьяна, подойдя.
Артём достал телефон.
— Я здесь нормально.
— Артём.
— Мам, я пришёл. Чего тебе ещё?
Она оставила его и вернулась к входу — встречать гостей, показывать места, объяснять, где туалет, и улыбаться, потому что сегодня надо улыбаться.
Без двадцати одиннадцать вошёл Денис.
Она увидела его от двери кухни — через весь зал, между шариками и спинками стульев. Он был в тёмно-синем костюме, который сидел так, как не сидят костюмы у мужчин с почтовых отделений и автосервисов. За ним шла Ксения — стройная, в бежевом платье с открытыми плечами, серьги блеснули в свете люстры.
Татьяна опустила бокал на ближайший стол — не донесла до рта.
Денис заметил её не сразу. Сначала обнял Диану — поднял, крутнул, как маленькую, и зал засмеялся, потому что шлейф замотался вокруг его ног. Потом жал руку Егору, хлопал по спине, говорил что-то, от чего все кивали. Ксения стояла на полшага позади, с видом человека, привыкшего быть при ком-то.
Потом он повернулся и увидел Татьяну.
Зал продолжал шуметь. Колонка играла что-то инструментальное, тётя Нина спрашивала у Лены, где тут гардероб, а Настя поправляла ленту на спинке стула.
— Привет, Тань, — сказал Денис и шагнул к ней.
— Привет.
— Ты хорошо выглядишь.
Ксения подошла и встала рядом. Протянула руку — тонкие пальцы, маникюр, запах духов, которые стоили больше, чем ткань, из которой сшито платье Татьяны.
— Очень приятно. Ксения.
— Татьяна, — она пожала руку быстро и коротко.
Денис смотрел мимо — на шарики под потолком, на стол, на ленты.
— Зал красивый, — сказал он. — Кто делал?
— Я.
Ксения тронула Дениса за рукав.
— Нам, наверное, надо сесть?
Они прошли мимо, и Татьяна увидела конверт в руке Дениса — белый, плотный, с тиснением. Она знала, что внутри деньги, но не знала сколько. Это узнает весь зал через час.
***
Свадебный обед начался ровно в одиннадцать. Тамада — молодой парень в бабочке и с микрофоном — объявил молодых, зал захлопал, и Диана с Егором вошли через арку из белых роз, которую Татьяна собирала из искусственных цветов с Озона, потому что живые стоили бы втрое.
Татьяна сидела через два стула от Дениса. Между ними — тётя Нина и пустой стул Артёма, который вышел курить и не вернулся.
Первые полчаса были терпимы. Тосты, «горько», бокалы. Татьяна ела салат и слушала, как тётя Нина рассказывает Ксении, что Диана в детстве хотела стать ветеринаром.
— Вот такусенькая была, и уже кошек лечила, — тётя Нина показала ладонью высоту от стола. — Татьяна, помнишь, как она бинтовала Мурку?
— Помню, — сказала Татьяна.
Ксения улыбнулась вежливо. Денис налил себе воды.
Потом тамада объявил подарки. Родители жениха подарили первыми — набор кастрюль и конверт, скромно, без объявления суммы. Тётя Нина — постельное бельё, Лена — сервиз.
— А теперь — родители невесты! — тамада повернулся к Татьяне.
Она встала. Вынула из сумки конверт — обычный, белый, почтовый. Внутри — двенадцать тысяч. Она копила три месяца, откладывая с каждой зарплаты, и знала, что это мало, и знала, что Диана не скажет «мало», но скажет потом Егору «мама старалась, сколько могла».
— Дианочка, Егор, — голос Татьяны звучал ровно. — Я желаю вам терпения и любви. Вот тут — на первое время.
Зал похлопал. Нормально. Достойно.
Денис встал следующим.
— Ну, а от меня, — он поднял свой конверт с тиснением, и Татьяна увидела, как Диана подалась вперёд. — Здесь — на медовый месяц. Куда захотите, хоть на Мальдивы. И ещё кое-что.
Он достал из кармана пиджака ключ. Автомобильный.
— Во дворе стоит. Белая. С бантом.
Зал ахнул. Тамада крикнул: «Вот это отец! За папу! За семью!» Бокалы поднялись, Диана бросилась к Денису, обняла, и Татьяна видела, как дочь прижалась к нему — лицом в тот самый тёмно-синий костюм — и как Ксения тронула Дениса за плечо и прошептала что-то с улыбкой.
Тётя Нина наклонилась к Татьяне:
— Машину подарил? Ну, хоть так загладит, а?
Татьяна вынула шпильку из волос, вставила обратно и подняла бокал вместе со всеми. Колонка играла что-то весёлое, за окном чирикали воробьи, и никто в зале не вспомнил, что Татьяна только что дарила тоже.
Через двадцать минут Диана подвела Дениса к столу матери. Он стоял рядом, и от него пахло дорогим одеколоном — не тем, каким пах раньше, когда они жили вместе, а другим, которого Татьяна не знала.
— Мам, ну вы же можете нормально поговорить? — Диана взяла Татьяну за локоть. — Ради меня. Мы же одна семья.
Одна семья. Татьяна посмотрела на Ксению, которая стояла в трёх шагах и разглядывала десерты на столе — внимательно, будто читала состав.
— Конечно, Диана, — сказала Татьяна. — Мы взрослые люди.
— Тань, — Денис сел на стул Артёма, — ты... правда хорошо выглядишь.
— Ты уже говорил.
— Да? — он потянул за край манжеты, выпрямил, потом снова дёрнул. — Слушай, я понимаю, что это непросто...
— Денис. Не здесь.
— Я просто хочу сказать — я ценю, что ты не... ну...
— Не устроила скандал?
Колонка переключилась на медленную песню. Диана уже ушла к столу жениха и смеялась с его сестрой.
— Я не это имел в виду, — сказал Денис.
— А что ты имел в виду?
Ксения обернулась от десертного стола. Денис посмотрел на неё, потом на Татьяну.
— Спасибо, что вырастила Диану такой, — сказал он.
Спасибо — от человека, которого не было рядом, когда Диане в четырнадцать вырезали аппендицит и Татьяна сидела в коридоре хирургии с двух ночи до шести утра одна. Ни звонка, ни сообщения — потому что его номера не было в её телефоне уже десять лет.
— Пожалуйста, Денис, — сказала она ровно. — Ты тоже.
Он не уловил. Или не захотел. Встал, кивнул и вернулся к Ксении. Та взяла его под руку, и они пошли к своим местам, как люди, которым нигде не стыдно.
Артём так и не вернулся на своё место. Татьяна нашла его во дворе — он сидел на бетонном порожке рядом с урной, экран телефона отбрасывал синий свет на подбородок.
— Иди в зал, — сказала она.
— Зачем?
— Потому что это свадьба твоей сестры.
— Я видел, как он ключи дарил. — Артём убрал телефон в карман. — Классно, да? Пропал — и вот, пожалуйста, ключи.
Из зала донёсся взрыв смеха — тамада проводил конкурс. Фонарь над входом гудел, привлекая мошек.
— Артём, мне сейчас не до этого.
— А когда до этого? Ты вообще ничего ему не скажешь? Он сидит там, как... — Артём не договорил, достал сигарету.
— С каких пор ты куришь?
— С восьмого класса.
Татьяна села рядом на порожек. Бетон был холодный даже через ткань платья — того самого, которое она шила всю осень. Подол чуть задрался, и был виден шов, где нитка на тон светлее.
— Он пришёл ради Дианы, — сказала она. — И я пришла ради Дианы.
— Ради Дианы, — повторил Артём. — А Диана ради кого?
Татьяна не ответила. Вместо неё ответил фонарь — треснул что-то внутри, и мошки метнулись в стороны, но через секунду вернулись обратно.
Она поднялась, отряхнула подол и вошла в зал.
За столом Денис что-то рассказывал тёте Нине, и та смеялась, прикрывая рот ладонью. Ксения сидела с прямой спиной и пила минеральную воду маленькими глотками. На десертном столе нетронутый стоял торт Татьяны — три яруса, белая мастика, буквы «Д и Е» из шоколада. Рядом, в коробке от кондитерской «Север», стоял ещё один — с ягодами, шоколадной стружкой и табличкой: «Горько! С любовью — папа».
Два торта. Татьяна посмотрела на оба. Свой — самодельный, с чуть неровной мастикой, где под «Е» проступил пузырёк воздуха. И заказной — глянцевый, идеальный.
— Ой, а тут два торта! — крикнула мать жениха. — Какой режем?
— Оба! — ответила Диана из-за стола. — Мамин — на стол, а папин — на вынос, чтобы хватило.
На стол — мамин. Потому что некрасивый нельзя дарить гостям в коробочках. Красивый — в коробочках, с собой, чтобы запомнили. Татьяна поняла эту логику, и логика была безупречная, и от этой безупречности хотелось выйти на парковку и сесть в машину.
Она не вышла. Вместо этого взяла нож и начала резать свой торт — ровными кусками, на блюдечки, которые Настя передавала по столам.
В туалете кафе было узкое зеркало в пластиковой раме, жёлтый свет, и пахло хвойным освежителем, который не перебивал запах старой вентиляции. Татьяна закрыла дверь на щеколду и села на опущенную крышку унитаза.
За дверью гремела музыка — тамада объявил медленный танец. Татьяна посмотрела на свои руки. На правом указательном — мозоль от ножниц, чуть левее — царапина от швейной иглы, которой она вшивала молнию в это платье. Третья попытка оказалась удачной.
Нельзя — не здесь, не сейчас, до конца оставалось ещё три часа.
Она достала телефон и набрала сестру.
— Лен, ты где?
— В зале. Тебя ищут на танец матери.
— Скажи, что я в туалете. Минуту.
— Ты в порядке?
— В порядке.
Лена помолчала.
— Таня, я видела ключи от машины. Это вообще нормально?
— Лена, потом.
— Он при всех, как новогодний Дед Мороз с подарками, а ты...
— Я сказала — потом.
Татьяна сбросила вызов. Постояла, опустив телефон вдоль бедра. Потом выпрямилась перед зеркалом, поправила шпильку — та держалась слабо, и волосы уже начали выбиваться из пучка. Открыла щеколду.
Танец матери. Диана ждала в центре зала, протянув руку. Татьяна подошла, взяла дочь за талию, и они закружились — неловко, потому что Диана была выше в каблуках, и Татьяна вела, хотя должна была не вести, и шлейф мешал, и музыка была та самая песня, которую Диана просила поставить в десять лет на свой день рождения, только оркестровая версия.
— Мам, спасибо, — шепнула Диана.
— За что?
— За всё. За сегодня. Что ты такая...
— Какая?
Диана не договорила. Музыка кончилась, зал захлопал, и тамада объявил: «А теперь — танец невесты с отцом!»
Диана отпустила Татьяну. Отошла на шаг. Потом на два. И повернулась к Денису, который уже поднимался из-за стола, расправляя пиджак.
Они танцевали. Денис вёл уверенно, и Диана положила голову ему на плечо — так, как никогда не клала Татьяне, потому что Татьяна была ниже и потому что к Татьяне не нужно было прижиматься — она и так была рядом, всегда. К тому, кто рядом, не прижимаются — его не замечают.
Тётя Нина подошла к Татьяне:
— Красиво танцуют, а?
— Красиво.
— Тань, ты бы тоже села. Ноги-то, поди, гудят — с утра на ногах.
— Я постою.
Тётя Нина ушла, и Татьяна стояла у стены — одна, в платье, которое шила три месяца, с шпилькой, которая съезжала, — и смотрела, как дочь танцует с человеком, который ушёл, когда Диане было четыре.
После танца она вышла во двор. Воздух был прохладный — октябрь, и от асфальта тянуло сыростью. Татьяна прислонилась к стене и достала из сумки пачку сигарет. Она бросила курить десять лет назад, когда Артёму было двенадцать и он нашёл бычок в банке из-под кофе и спросил: «Мам, ты куришь?» На следующий день она выбросила пачку. Сегодня утром купила новую — в ларьке у остановки, не глядя на продавщицу.
Зажигалка щёлкнула дважды, прежде чем дать огонь.
За спиной хлопнула дверь. Денис.
— Ты куришь? — спросил он.
— Нет.
Он встал рядом, не слишком близко. Достал свою пачку — дорогую, в тёмной упаковке.
— Можно?
— Это улица, Денис.
Они курили молча. Из зала доносились приглушённые басы — тамада запустил караоке, и кто-то из гостей жениха пел фальшиво, но с энтузиазмом.
— Тань, — сказал Денис и стряхнул пепел в урну, — я знаю, что это... тяжело. Я не делаю вид, что я хороший отец.
— А какой ты делаешь вид?
Он посмотрел на неё. Дёрнул за край манжеты — привычка, которую Татьяна помнила ещё с их общей кухни в однушке на Первомайской, когда он собирался сказать что-то и не мог.
— Я пытаюсь наверстать, — сказал он. — Я знаю, что нельзя наверстать. Но я пытаюсь.
— Ты накупил, Денис. Машину, платье, медовый месяц. Это не наверстать — это откупиться.
— Это не так.
— Расскажи мне, как Диана болела в четырнадцать. Аппендицит. Мне позвонили в два ночи. Я в халате, в маршрутке — потому что такси в два ночи я не могла себе позволить. И сидела в коридоре до шести утра. Одна.
Музыка за стеной стала тише — караоке кончилось.
— Я не знал, — сказал Денис.
— Конечно, не знал. Потому что тебя не было. А теперь ты здесь — с ключами, с Ксенией, с конвертом, — и Диана говорит «папа» так, будто ты всегда был.
— Таня, я не прошу тебя прощать...
— И не получишь.
Денис затушил сигарету о стенку урны. Посмотрел на дверь, за которой ждала Ксения, ждала Диана, ждал зал.
— Мне надо вернуться, — сказал он.
— Конечно. Иди.
Он ушёл. Дверь закрылась, и Татьяна осталась во дворе с сигаретой, которая догорела до фильтра, и с фонарём, который гудел над головой.
***
В половине третьего Диана взяла микрофон.
Зал притих. Караоке уже кончилось, часть гостей танцевала, часть сидела с кофе. Татьяна была на своём месте — через два стула от Дениса, между тётей Ниной и пустым стулом Артёма. Артём стоял у стены, с телефоном, как обычно.
— Я хочу сказать спасибо, — начала Диана, и голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Спасибо всем, кто сегодня здесь. Спасибо Егору — за то, что выбрал меня. Спасибо маме — за то, что всё организовала, за торт, за карточки, за то, что утром звонила и проверяла, всё ли готово.
Татьяна улыбнулась. Нормально. Достойно. Ей сказали «спасибо» — за организацию.
Диана повернулась к Денису.
— И спасибо папе.
Зал замер.
— Спасибо, пап, за то, что ты вернулся. За то, что ты всегда был рядом. За платье — я в нём чувствую себя принцессой. За машину — мы с Егором даже не мечтали. За то, что ты поверил в нас.
Зал хлопал. Тамада поднял бокал. Ксения вытерла глаза салфеткой — аккуратно, чтобы не размазать тушь. Денис встал, обнял Диану, и та уткнулась ему в плечо — опять, снова, как тогда во время танца.
«Всегда был рядом».
Три года. Три из двадцати четырёх. Диана сказала «всегда», и зал поверил, потому что платье было настоящее, и машина была настоящая, и слёзы Ксении были настоящие, и только Татьяна знала — что слово «всегда» значит на самом деле.
Она хлопала. Ладони двигались, но звука от них не было — как у ребёнка, который делает вид, что хлопает, потому что все хлопают. Улыбка стояла прямо, как тот шов на подоле.
Трёхъярусный, самодельный — съеден наполовину. Заказной, с ягодами — раскладывали по коробочкам. На каждой коробочке — наклейка с именами молодых.
Тётя Нина наклонилась к Татьяне:
— Ну, хоть покушали хорошо, а?
Татьяна не ответила. Потому что отвечать было нечего, и потому что если бы она открыла рот, оттуда бы вышло не «да, покушали», а что-то такое, от чего свадьба бы кончилась.
***
К четырём часам зал начал редеть. Гости жениха уехали первыми — шумно, с объятиями, с пакетами коробочек. Тётя Нина расцеловала Диану, потом Татьяну, потом — Дениса, и сказала: «Ну, хоть помирились, и слава богу».
Татьяна убирала со столов. Не потому что должна была — а потому что если остановиться, то надо будет думать, а думать было нельзя.
Денис подошёл, когда она складывала салфетки.
— Тань, ты бы оставила. Персонал уберёт.
— Я сама.
— Слушай...
— Денис, у меня восемнадцать салфеток, и мне нужно их сложить.
Он постоял, посмотрел, как она складывает — ровно, угол к углу, как складывала бельё, когда они жили вместе. Потом ушёл. Ксения ждала у выхода, и Татьяна слышала, как она сказала: «Ну что, едем?»
Диана подбежала к Татьяне.
— Мам, мы с Егором уезжаем. Спасибо тебе огромное, мамуль. За всё. За торт, за зал, за карточки.
— За карточки.
— Что?
— Ничего. Поезжай. Счастливо.
Диана обняла её — быстро, одним движением, потому что Егор уже сигналил с парковки.
— Мам, я тебя люблю, — и убежала, и шлейф хлопнул по порогу как парус.
Татьяна стояла в пустеющем зале. На столе лежал белый конверт с тиснением — пустой, из-под его подарка. Обёртка. Красивая, плотная, совершенно пустая.
Она вышла на парковку.
Машина Дениса — чёрная, длинная — уже выруливала к выезду. На заднем сиденье мелькнула Ксения, которая поправляла зеркало. Рядом стояла белая машина с бантом — подарок Диане. Бант съехал набок и болтался на ветру.
Татьяна села в свою — старую «Калину» с вмятиной на переднем крыле, которую она получила ещё в ту жизнь, когда они с Денисом были вместе. Ключ не попадал в замок зажигания — раз, два, три мимо. На четвёртый — попал.
Мотор не завёлся. Она повернула ключ ещё раз. Стартер кашлянул и замолк. Татьяна откинулась на сиденье.
За окном фонари парковки горели мутным жёлтым. Из зала «Вероны» доносились голоса персонала, который убирал столы. Бант на белой машине хлопал на ветру — ровно, как метроном.
А в зале кафе, за столом, стоял нетронутый третий ярус её торта. Тот, до которого не дошли. Мастика потекла от тепла, и буква «Д» чуть сползла вбок, но этого уже никто не видел.
Денис вёл машину. Ксения листала телефон на пассажирском.
— Хорошая свадьба, — сказала она. — Диана счастлива.
— Да, — ответил Денис.
— Только мать её... — Ксения подобрала слово, — странная. Стоит, молчит, смотрит. Как будто на похоронах, а не на свадьбе.
Денис промолчал. Манжету рубашки, которую он дёргал весь вечер, он так и не расправил.
— Ты не думай, — Ксения положила телефон на колени. — Я всё понимаю, она мать. Но ты столько сделал для Дианы. Машину подарил, платье оплатил, свадьбу по сути ты вытянул, а она... Ну что она? Торт испекла? Карточки написала?
— Ксень...
— Нет, я серьёзно. Ты видел её платье? Оно же самодельное. В её возрасте в самодельном платье на свадьбу дочери — это, знаешь... Это не бедность. Это гордость. Такая, которая мешает принять помощь.
Денис потянул за край манжеты. Расправил. Дёрнул снова.
— Может, стоило предложить ей тоже? — сказала Ксения. — Платье, например. Нет, ну правда — мы бы могли. Ты же хотел, я знала. А она бы отказалась — ну и что. Хотя бы предложили бы.
— Я предлагал, — сказал Денис. — Через Диану.
— И?
— Диана сказала, что мать ответила: «Я сама».
Ксения вздохнула.
— Ну вот видишь. Она сама. Всегда сама. А потом стоит с таким лицом, будто мы ей жизнь испортили. — Ксения выпрямилась в кресле. — Давай не будем. Поехали домой. Ты устал.
— Устал.
— И ещё — мне Диана сказала, что у неё мечта поехать на Бали. Мы ведь не зря положили в конверт?
— Не зря.
— Вот и хорошо. — Ксения взяла его руку и сжала. — Ты — хороший отец. Диана так и сказала. При всех.
Денис сжал руль. На секунду — одну — он посмотрел в зеркало заднего вида. Парковка кафе ещё была видна — мутная точка жёлтого света и силуэт «Калины» с вмятиной на крыле, которая стояла на том же месте.
Потом он отвернулся и нажал на газ.
Ксения расправила ему манжету одним движением, не глядя.
— Диана ещё сказала, — добавила она, убирая руку, — что мать торт испекла. Из варёной сгущёнки. Ну, знаешь, такой... советский. Мне кажется, нам стоило заказать один побольше. Нормальный. А то два — это как-то... ну, не знаю. Как будто соревнование.
Денис не ответил.
Ксения набрала сообщение Диане: «Было чудесно! Ты самая красивая невеста. Папа тобой гордится. Мы вас любим». Отправила с тремя сердечками и убрала телефон в сумку.
За окном темнело. Фонари на трассе мелькали ровно, один за другим, и каждый освещал один и тот же кусок асфальта — на секунду, не больше.
На парковке кафе «Калина» стояла с потухшими фарами. Татьяна сидела за рулём, положив руки на колени. Подол платья замялся, и шов, который она зашивала утром — бежевая нитка, на тон светлее, — был виден, если знать, куда смотреть.
Никто не знал.
Если Вам знакома эта боль — подпишитесь 🖤
Сейчас читают: