Осень в том году выдалась сырая, беспросветная, с бесконечными моросящими дождями, которые превращали школьный двор в одно сплошное грязное месиво. Мы тогда учились в седьмом классе, том самом возрасте, когда кажется, что всё самое интересное в жизни уже произошло, а впереди — только бесконечная череда контрольных, родительских собраний и скучных вечеров за домашним заданием. Наша школа была самой обычной, трёхэтажной, из красного кирпича, с протекающей крышей на втором этаже и вечным запахом мокрой пыли в рекреациях. И именно в ту серую, унылую пору Нина Петровна, наша учительница литературы, решила провести открытый урок.
Нина Петровна была женщиной в годах, с тяжелым узлом седых волос на затылке и вечным воротничком-стойкой, который придавал ей сходство со строгой библиотекаршей из старых фильмов. Она носила очки в роговой оправе, которые то и дело сползали на самый кончик носа, и имела привычку смотреть на провинившегося ученика поверх стёкол — взгляд был тяжёлый, немигающий, от которого хотелось провалиться сквозь землю. Но при этом она любила литературу — любила искренне, глубоко, той самой любовью, о которой мы, семиклассники, тогда имели весьма смутное представление.
— Дети, — сказала она нам на одном из уроков, медленно прохаживаясь между рядами и постукивая пальцами по столу, — у нас будет открытый урок. Придут директор, завуч, учителя из соседних школ. Мы проведём его в форме литературной гостиной. Посвятим Александру Сергеевичу Пушкину.
Она выдержала паузу, оглядела класс и продолжила.
— Каждый из вас должен выучить наизусть любое стихотворение Пушкина. Но есть одно условие. Вы должны договориться между собой и выбрать разные произведения. Никаких повторений. Я не хочу слышать «Я помню чудное мгновенье» от половины класса.
В классе поднялся гул. «Я помню чудное мгновенье» было нашим спасательным кругом — короткое, знакомое до тошноты, проходимое ещё в начальной школе. Кто же откажется от такой халявы? Но Нина Петровна была непреклонна, и нам пришлось разбиваться на группы, спорить, жребием тянуть бумажки с названиями стихотворений.
Я тогда досталось «Зимнее утро». Не самое сложное, но и не такое привычное, как «Чудное мгновенье». Я учила его вечерами, сидя на подоконнике и глядя, как дождь стекает по стеклу, оставляя грязные разводы. Заучивала строфа за строфой, шептала про себя, повторяла перед сном. Волновалась жутко — открытый урок всё-таки, при посторонних людях.
А Вовка Ляпкало досталось что-то, о чём он умалчивал. Вовка был персоной в классе примечательной, хотя и не сказать, чтобы популярной. Он сидел на последней парте, у окна, и большую часть урока либо спал, либо рисовал в тетради какие-то каракули. Учился он из рук вон плохо, по многим предметам имел твёрдые двойки, но как-то умудрялся переходить из класса в класс — возможно, потому, что его отец был каким-то местным начальником, то ли в райисполкоме, то ли ещё где-то. Вовка был рослым, с лохматой шевелюрой, которая вечно торчала в разные стороны, и с хитрым прищуром глаз, который говорил о том, что его владелец знает что-то, чего не знают остальные. Он был из тех мальчишек, которые вечно что-то шепчут на задних партах, придумывают прозвища учителям и находят удовольствие в том, чтобы нарушать правила.
Когда мы спросили его, что он будет читать, он только ухмыльнулся и махнул рукой.
— Не сцыте, будет вам Пушкин, — сказал он, и в его голосе слышалось что-то такое, от чего я почувствовала смутное беспокойство.
День открытого урока выдался холодным, пасмурным. С утра моросил дождь, и к началу второго урока, когда должна была начаться наша «литературная гостиная», стекла в классе запотели от влажности и дыхания. Нина Петровна пришла раньше обычного, в новом, по случаю купленном платье — тёмно-синем, с белым воротничком, и в этих своих очках, которые она то и дело протирала платочком. Вид у неё был взволнованный и торжественный одновременно.
— Садитесь ровно, — скомандовала она. — Спинки выпрямили. Руки на партах. Сейчас придут гости. Помните — вы лицо школы.
Первыми появились завуч по учебной части, Валентина Григорьевна — сухая, жилистая женщина с жёсткими каштановыми волосами и вечно поджатыми губами. Она вошла в класс, окинула нас оценивающим взглядом и села за первую парту среднего ряда, положив перед собой блокнот и ручку — явно намереваясь конспектировать. За ней проследовали две учительницы из соседней школы, которых я не знала, но которые сразу начали шептаться между собой, оглядывая класс. И наконец, появилась директор — Мария Александровна, грузная, медлительная женщина с громким голосом и тяжелым взглядом. Она села на специально придвинутый стул в углу класса, у окна, и сложила руки на груди.
Класс замер. Нина Петровна вышла к доске, поправила очки и сказала:
— Сегодня мы проводим литературную гостиную, посвящённую творчеству Александра Сергеевича Пушкина. Ребята подготовили стихотворения, которые, мы надеемся, помогут вам лучше почувствовать глубину и красоту поэзии великого русского поэта.
Она кивнула Леночке Шлегель — нашей отличнице, гордости школы, будущей золотой медалистке. Леночка была девочкой аккуратной, прилежной, с двумя тугими косичками и вечно поднятой рукой. Она знала ответы на все вопросы учителей и никогда не получала отметок ниже четвёрки. Леночка поднялась, разгладила колготки, одёрнула форму и начала.
«Ангел» Лермонтова — это, конечно, не Пушкин, но Нина Петровна, видимо, решила закрыть на это глаза, или же Леночка выпросила разрешение. Стихотворение она читала хорошо — с чувством, с выражением, с теми самыми интонациями, которым нас учили на уроках чтения. Голос у неё был звонкий, чистый, и когда она закончила, Валентина Григорьевна одобрительно кивнула, а учительницы из соседней школы зашептались между собой — явно с одобрением.
Леночка села, раскрасневшаяся от удовольствия, и Нина Петровна вызвала следующего — Серёгу Гисича. Серёга был парнем безобидным, но ленивым до невозможности. Он учился средне, на уроках сидел тихо, старался не отсвечивать, и к открытому уроку, видимо, готовился в последнюю минуту. Но «Чудное мгновенье» он выучил — как-никак самое известное, от зубов отскакивает.
— Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты, — начал он, и голос его дрогнул, но он справился и продолжил, глядя куда-то поверх голов, в окно, за которым серело небо и моросил дождь.
Читал он, конечно, хуже Леночки — без того подъёма, без чувства, просто механически воспроизводя заученные строки. Но Нина Петровна улыбалась, гости кивали, и вроде бы всё шло по плану. Когда Серёга закончил и сел на своё место, в классе повисла тишина — та самая торжественная тишина, которая бывает на подобных мероприятиях, когда все ждут, что скажет учитель.
— Отлично, — сказала Нина Петровна, и голос её прозвучал с облегчением. — Спасибо, Серёжа. Следующим у нас... Владимир Ляпкало.
Она назвала его полным именем, probably надеясь, что это придаст мероприятию дополнительную торжественность. Вовка поднялся не сразу. Сначала он откинулся на спинку стула, потянулся — демонстративно, лениво — и только потом встал, опираясь руками о парту. Вид у него был скучающий, но в уголках губ пряталась ухмылка — предательская такая ухмылка, которую я заметила сразу, потому что сидела через проход от него.
— Ну, — сказал он, — готов.
Он откашлялся — громко, звучно, так, что Валентина Григорьевна подняла голову от блокнота и нахмурилась. Нина Петровна тоже нахмурилась, но промолчала — видно было, что она нервничает. Вовка стоял, расставив ноги, засунув руки в карманы брюк — что было нарушением формы, но никто не решился его одёрнуть.
И он начал.
«Гляжу, как безумный, на черную шаль...»
С первой же строки я поняла, что что-то не так. Это было Пушкин — ритм, размер, что-то знакомое. Но в то же время — что-то другое. Что-то такое, чего я никогда не слышала на уроках. Вовка читал медленно, с расстановкой, и голос его звучал непривычно серьёзно, даже мрачно.
«И хладную душу терзает печаль. Когда легковерен и молод я был, младую гречанку я страстно любил...»
В классе повисла тишина. Леночка Шлегель перестала поправлять косички и уставилась на Вовку. Серёга Гисич, который до этого изучал свои ногти, поднял голову. Учительницы из соседней школы перестали шептаться. Валентина Григорьевна отложила ручку. Мария Александровна, директор, медленно подняла голову и уставилась на Вовку — взгляд её был тяжёлым, непроницаемым.
Нина Петровна стояла у доски, и лицо её менялось на глазах. Сначала — удовлетворение, мол, Вовка всё-таки подготовился. Потом — недоумение. А затем — тревога. Она явно не узнавала стихотворение, но, возможно, думала, что это что-то из раннего Пушкина или из малоизвестного. Вовка тем временем продолжал:
«Прелестная дева ласкала меня...»
Он произнёс эту строку с особым чувством, почти с вызовом, и в этот момент Валентина Григорьевна не выдержала. Она резко выпрямилась, стул под ней скрипнул, и она произнесла своим сухим, неприятным голосом:
— А это точно Пушкин?
Вовка остановился. Он повернулся к завучу, и на его лице появилось выражение невинного удивления — такое невинное, что оно сразу выдавало притворство.
— Конечно, Пушкин, — сказал он. — Как же не Пушкин?
Валентина Григорьевна хотела что-то сказать, но Мария Александровна, директор, подняла руку — медленно, тяжело, как будто преодолевая сопротивление воздуха.
— Пусть продолжает, — сказала она, и голос её прозвучал глухо, но властно.
Нина Петровна бросила на Вовку предостерегающий взгляд — мол, только попробуй что-нибудь выкинуть. Но Вовка, казалось, ничего не замечал. Он снова повернулся к классу, набрал воздуху и продолжил — с ещё большим чувством, с ещё большим нажимом:
«В покой отдалённый вхожу я один, неверную деву лобзал армянин...»
После слова «лобзал» в классе повисла гробовая тишина. Я чувствовала, как краснею — и не только я. Леночка Шлегель опустила голову, уставившись в свою тетрадь. Серёга Гисич хихикнул, но тут же осёкся под взглядом Валентины Григорьевны. Учительницы из соседней школы переглянулись, и одна из них прижала руку к груди — театрально, но в то же время искренне.
Вовка между тем не останавливался.
Он рассказывал о презренном еврее, об измене гречанки, о чём-то ещё — я уже не слушала, потому что сердце у меня колотилось где-то в горле, а щёки горели. Но Вовка продолжал — чеканно, громко, с удовольствием произнося каждое слово.
Он дошёл до очередной строки — и тут Нина Петровна не выдержала.
— Хватит! — закричала она, и голос её сорвался на визг. — Садись! Немедленно садись!
Вовка замолчал. Он стоял, глядя на учительницу с тем же невинным выражением, и было в этом взгляде что-то победное — как будто он добился того, чего хотел. Нина Петровна вцепилась в край своего стола. Она была красная — не просто красная, а багровая, с пятнами на щеках и на лбу. Грудь её вздымалась, очки сползли на самый кончик носа.
— Как ты мог? — произнесла она, и голос её дрожал. — Как ты мог такое... такое...
Она не договорила. В классе повисла пауза — тяжёлая, звенящая, неловкая. Никто не шевелился. Даже Мария Александровна, директор, сидела неподвижно, сложив руки на груди и глядя перед собой. Валентина Григорьевна что-то строчила в своём блокноте — быстро, нервно, и я подумала, что это, наверное, какая-то запись для отчёта. Учительницы из соседней школы шептались — уже не одобрительно, а возмущённо, качая головами.
И вдруг — в этой тишине, в этом звенящем безмолвии — раздался голос Ирки Лисиной. Ирка сидела на первой парте, прямо перед учительским столом, и была девочкой непосредственной, даже слишком. Она всегда задавала вопросы — много вопросов, иногда неудобных, иногда наивных, и учителя её то и дело одёргивали.
— А что такое лобзал? — спросила она громко, поворачиваясь к Нине Петровне.
Лицо Нины Петровны, которое уже начало приходить в норму, снова покрылось красными пятнами. Она открыла рот — и закрыла. Снова открыла — и снова закрыла. Она смотрела на Ирку так, как будто не понимала, что происходит. Или как будто не хотела понимать.
— Что? — переспросила Нина Петровна.
— Лобзал, — повторила Ирка с тем же простодушием. — Что это значит? Это слово непонятное.
Нина Петровна молчала. Она стояла, вцепившись в стол, и молчала. Вокруг неё сгустилась тишина. Валентина Григорьевна перестала писать и подняла голову. Мария Александровна медленно повернулась к директору. Учительницы из соседней школы замерли. Весь класс замер. И только Ирка сидела с открытым, непонимающим лицом, ожидая ответа.
Но ответа не было. Нина Петровна не ответила. Она не могла ответить — не в этот момент, не в этой ситуации. Как можно объяснить двенадцатилетней девочке слово «лобзал» в контексте того стихотворения, которое только что прочитал Вовка Ляпкало? Как можно объяснить это, когда класс заполонили чужие люди, когда директор смотрит осуждающе, когда всё идёт прахом?
Тишину нарушила Валентина Григорьевна. Она отложила ручку, встала — резко, во весь рост — и произнесла, обращаясь к Марии Александровне:
— Я считаю, Пушкин не мог написать такого стихотворения. Это какая-то грязная пародия.
Она говорила громко, отчётливо, так, чтобы слышали все — и класс, и учительницы из соседней школы, и Нина Петровна, которая стояла, опустив голову, и смотрела куда-то в пол, на свои туфли. В голосе Валентины Григорьевны звучало осуждение — не только Вовки, но и Нины Петровны, которая допустила такой позор.
Мария Александровна медленно кивнула. Она тяжело поднялась со своего стула, опираясь руками на подлокотники, и вышла вперёд — к учительскому столу. Она встала рядом с Ниной Петровной, которая казалась рядом с ней совсем маленькой, и оглядела класс.
— Урок окончен, — сказала она. — Все свободны.
Мы собрали вещи в полной тишине. Никто не разговаривал, не шептался, не смеялся. Мы выходили из класса один за другим, стараясь не смотреть на Нину Петровну, которая стояла у доски и молчала, не смотреть на Вовку, который сидел на своём месте с ухмылкой, не смотреть на гостей, которые собирали свои вещи и переговаривались вполголоса.
В коридоре было темно и сыро. За окнами шумел дождь. Мы спускались по лестнице, и я думала о том, что сейчас чувствует Нина Петровна. И о том, зачем Вовка это сделал. И о том, что такое «лобзал» — и почему никто не ответил Ирке Лисиной.
Вовка вышел из класса последним. Он шёл по коридору, насвистывая что-то, с видом человека, который только что совершил что-то значительное, что-то, о чём будут долго помнить. И я поняла — да, это был его звёздный час. Не тогда, когда он получал свои двойки, не тогда, когда его вызывали к директору за хулиганство, а сейчас — на открытом уроке, когда он заставил весь класс замереть, когда он довёл учительницу до крика, когда он произнёс слово «лобзал» в присутствии директора и завуча.
Это была его победа. Странная, гнусная, но победа.
А Нина Петровна после того случая изменилась. Она стала тише, как-то съёжилась, что ли. Перестала проводить открытые уроки. Перестала требовать, чтобы мы учили стихи наизусть. Может, она поняла что-то о нас — о том, что мы не те, кем она нас хотела видеть. А может, просто устала бороться.
Вовка Ляпкало, кстати, школу не закончил. Его отчислили через год — за неуспеваемость и хулиганство. Говорили, что он куда-то уехал, то ли на юг, то ли ещё куда-то. Но его выступление на открытом уроке помнили долго. И слово «лобзал» тоже помнили — и всякий раз, когда кто-нибудь произносил его, пусть даже в другом контексте, мы переглядывались и ухмылялись.
Это был наш классный секрет. Наша маленькая история. Неприличная, постыдная — но наша.
