Галя вышла из дома с авоськой. Утро было уже не раннее — солнце перевалило через крышу кузницы и теперь светило прямо в лицо, заставляя щуриться. Она привычно оглядела двор: куры копошились у крыльца, кот Васька дремал на старом валенке, калитка скрипела, как всегда, на одной и той же ноте. Обычное утро обычного апреля в деревне Подгорки.
Хлеб кончился ещё вчера вечером, а сегодня Петька с утра ушёл «на ферму» — так он сказал, целуя её в висок и запахивая телогрейку. «К обеду вернусь, Галь, не томи с борщом». Она кивнула, привыкшая к этим его «к обеду». Уже третий год к обеду он возвращался всё реже, а запах духов «Красная Москва» на воротнике появлялся всё чаще.
Магазин находился через три улицы, но Галя пошла короткой дорогой — мимо дома Зины, через вытоптанный огород, потом вдоль речки и дальше через мостик. Так быстрее. И тише.
Она уже почти прошла мимо высокого плетня, которым Зина отгородилась от всего мира, когда услышала голос.
Сначала просто звук — низкий, знакомый до дрожи в коленках. Потом слова.
— …ну ты чего, Зин, не бойся, никто не увидит…
Галя замерла. Авоська чуть не выпала из пальцев.
Голос был Петькин. Тот самый, с лёгкой хрипотцой после первой сигареты, с этой его манерой растягивать «ааа» в конце фразы, когда он пытается кого-то уговорить. Только сейчас он уговаривал не её.
Она медленно повернула голову. Плетень был высокий, но в одном месте, где жерди прогнили, осталась щель шириной в две ладони. Галя шагнула ближе, почти касаясь носом сухих прутьев. Сердце колотилось так, что казалось — сейчас услышат даже куры на том конце улицы.
Сеновал Зины стоял почти вплотную к плетню. Дверь была приоткрыта, и оттуда, из тёплой полутьмы, доносились голоса.
Галя почувствовала, как внутри что-то обвалилось — не больно, а именно обвалилось, как сухая земля с откоса.
— А если увидят, как ты сюда заходил?
— Никто не увидит. Я через задний проулок, мимо старой бани. Там даже собаки не лают.
Галя стояла и слушала. Ей вдруг стало очень холодно, хотя солнце уже грело щёки. Она смотрела в щель и видела только кусочек сена, освещённый косым лучом, и чью-то руку — Петькину, с отбитым ногтем на большом пальце. Рука лежала на чём-то тёмно-красном. На Зининой кофте, наверное.
Она могла бы сейчас закричать. Могла бы рвануть калитку, вбежать во двор, ворваться на сеновал и устроить сцену, о которой потом будут говорить до самой зимы. Но она стояла. Просто стояла и дышала через рот, потому что носом дышать почему-то не получалось.
— Ты же обещал, — тихо сказала Зина. — После Нового года.
— Обещал, — Петька вздохнул. — Ну и что? Ты же знаешь, как оно бывает. Галя… она хорошая. Работящая. Дом держит. Куда я её дену?
— А меня?
Молчание. Долгое.
— Зин… ты же понимаешь.
— Я понимаю, — голос Зины стал совсем другим. Без бархата. Просто усталый. — Понимаю, что я для тебя — сеновал по утрам. А она — дом.
Галя закрыла глаза. Ей вдруг вспомнилось, как три года назад, в марте, они с Петькой первый раз поехали в район за обоями. Как он всю дорогу шутил, что купит ей самые дорогие, с розами, а потом купил самые дешёвые, в мелкий горошек, потому что «розы дорого». Как она тогда смеялась. Как потом клеили эти обои вдвоём, и он мазал клей ей на нос, а она ругалась притворно.
А теперь этот же человек лежит на сене и говорит другой женщине, что она — «сеновал по утрам».
Галя открыла глаза. Авоська висела на запястье. Она развернулась и пошла — мимо речки, мимо огорода тёти Дуни.
В магазин она всё-таки зашла. Купила хлеб — один кирпичик ржаной и один батон, хотя Петька батон не ест. Положила в авоську, расплатилась, вышла. Продавщица Нюра спросила:
— Галь, ты чего такая бледная? Захворала?
— Да нет, — Галя улыбнулась одними губами. — Просто солнце слепит.
Обратно она шла медленно. Очень медленно. Будто каждая нога весила по два пуда.
Когда она вошла во двор, Петьки ещё не было. Конечно, не было — он же «к обеду». Галя поставила авоську на лавку в сенях, сняла платок, поправила волосы. Потом пошла в горницу, открыла буфет, достала старую фотографию — ту, свадебную, где они с Петькой стоят у крыльца сельсовета, оба молодые, оба смеются. Она долго смотрела на неё, потом положила обратно и закрыла дверцу.
Потом она пошла на кухню, достала чугунок, налила воды, поставила на плиту. Борщ варить ещё рано, но пусть стоит. Пусть будет видимость жизни.
Часы на стене показывали без двадцати одиннадцать.
В половине первого калитка скрипнула. Петька вошёл во двор — телогрейка расстёгнута, на щеках румянец, глаза блестят. Обычный вид человека, который весь день махал вилами на ферме.
— Галь, я дома! — крикнул он с порога. — Борщ готов?
Галя стояла у плиты спиной к нему. Медленно повернулась.
— Готов, — сказала она спокойно. — Садись, сейчас налью.
Петька сел за стол, потянулся, "крякнул".
— Устал, как собака. Всё утро сено ворочали. Еле ноги приволок.
Галя поставила перед ним тарелку. Борщ был горячим, красным, пахнул чесноком и укропом. Она села напротив, но есть не стала. Просто смотрела.
— Чего не ешь? — спросил Петька, уже отправляя первую ложку в рот.
— Не хочу, — ответила Галя. — Сыта.
Он пожал плечами, продолжал есть. Потом вдруг поднял глаза.
— Ты чего такая тихая?
Галя помолчала. Потом сказала очень ровно:
— Я сегодня слышала тебя.
Петька замер с ложкой у рта. Потом медленно опустил её.
— Где слышала?
— У Зины. На сеновале.
Тишина стала такой густой, что казалось — её можно резать ножом.
Петька положил ложку на стол. Вытер рот тыльной стороной ладони. Посмотрел в сторону.
— И что теперь? — спросил он наконец.
— Не знаю, — честно ответила Галя. — Я ещё не решила.
Он кивнул, будто это был самый обычный ответ.
— Бить будешь?
— Нет.
— Кричать?
— Нет.
— Тогда что?
Галя долго молчала. Потом встала, подошла к окну, посмотрела на двор. Кот Васька сидел на крыльце и умывался.
— Я тебе скажу один раз, Петь. Один. Слушай внимательно.
Он поднял голову.
— Если ты ещё хоть раз туда пойдёшь — я уйду. Не сегодня, не завтра, но уйду. Куда — не твоё дело. Но уйду так, что ты меня больше никогда не увидишь. Ни на улице, ни в магазине, ни у колодца. Я просто исчезну. И никто тебе не скажет, где я. Даже если будут знать.
Петька смотрел на неё долго. Потом опустил взгляд в тарелку.
— А если не пойду?
— Тогда будем жить, — сказала Галя. — Как жили. Только ты будешь знать, что я знаю. И я буду знать, что ты знаешь, что я знаю. И так каждый день.
Он молчал.
— Выбирай, — добавила она тихо.
Петька долго смотрел в остывший борщ. Потом встал. Подошёл к ней сзади, но не обнял — просто встал рядом.
— Я не думал, что ты услышишь.
— А я не думала, что услышу, — ответила Галя.
Он вздохнул.
— Прости.
— Прости — это слово, — сказала она. — А мне не слово нужно.
Петька кивнул. Потом повернулся, взял шапку, вышел во двор. Галя слышала, как он пошёл к сараю — видимо, делать вид, что занят делом.
Она стояла у окна ещё минут десять. Потом вернулась к столу, убрала его тарелку, свою нетронутую. Вынесла помои курам. Вернулась, села на табурет и заплакала — впервые за всё утро. Тихо, без всхлипов, просто текли слёзы и капали на клеёнку.
К вечеру Петька вернулся в дом. Молча поел холодный борщ. Молча лёг спать. Галя легла с краю, отвернувшись к стене.
Ночью она проснулась от того, что он не спал. Лежал на спине и смотрел в потолок.
— Галь, — позвал он шёпотом.
— Что?
— Я завтра не пойду.
Она не ответила.
— И послезавтра не пойду.
Она всё ещё молчала.
— Я… я не хочу тебя терять.
Галя повернулась. В темноте его лицо было почти не видно.
— Тогда не теряй, — сказала она.
Утром он встал раньше неё. Растопил печь. Поставил чайник. Когда Галя вышла из горницы, на столе уже стояла кружка с чаем и два куска хлеба с маслом.
Он не смотрел ей в глаза. Просто сказал:
— Я на ферму. К обеду вернусь.
Галя кивнула.
Он вышел. Калитка скрипнула. Через минуту вернулась тишина.
Галя подошла к окну. Посмотрела вслед. Петька шёл по улице, не оглядываясь. Но шёл он не в сторону Зининого дома. Он шёл к правлению колхоза.
Она стояла так долго, пока его фигура не скрылась за поворотом.
Потом вернулась к столу, села, взяла хлеб. Откусила. Прожевала медленно.
Вкус был обычный. Хлеб как хлеб.
Но почему-то сегодня он казался ей солонее, чем всегда.
Вот так бывает иногда, жена застукает мужа за изменой и прощает. Мужичков то на деревне совсем мало, а в доме одной без него никак...