Пальцы у меня дрожали. Не от страха – от злости. Я стояла посреди чужой гостиной, и в руках у меня были письма. Старые, пожелтевшие, с загнутыми углами. Три конверта без марок – значит, передавали лично. А Нина Павловна стояла напротив, и лицо у неё было белое, как стена за спиной.
– Верни, – сказала она. Голос низкий, командный. Каждое слово – как приговор. – Это не твоё.
Я не вернула. Прижала конверты к себе и сделала шаг назад. В квартире пахло нафталином и дорогим мылом. На паркете ни пылинки. На стенах – портреты, грамоты в рамках, фотография покойного Аркадия Степановича в орденах. Я посмотрела на фото. Тяжёлый взгляд, широкие плечи.
И подумала: Катя рисовала именно его.
«Страшный дедушка».
Потом в дверях появился Стас. Худое лицо, впалые щёки, растерянные глаза. Он посмотрел на меня. На мать. На конверты.
– Мама, – сказал он тихо. – Хватит.
Но до этого было ещё далеко. Три недели. Целая жизнь.
***
Двадцать второго мая мне позвонили на работу.
Я сидела в кабинете – если так можно назвать закуток с одним столом и двумя стульями в районном отделе пожарного надзора. За стеной мужики курили и обсуждали футбол. Я была единственной женщиной в отделе. Четвёртый год. К этому привыкаешь – как привыкаешь к мозолям на ладонях или к тому, что тебе не наливают чай.
Телефон зазвонил, и я сняла трубку.
– Ларионова? – Женский голос, сухой, казённый. – Из отдела опеки и попечительства. По поводу вашей сестры, Людмилы Сергеевны.
Я поняла всё раньше, чем она договорила. Но всё равно дослушала. Два дня назад суд лишил Люду родительских прав. Катю – пять лет, серые глаза, тонкие косички – забрали в детский приёмник-распределитель.
– А вы как родственница...
– Я приеду, – сказала я и положила трубку.
Руки не дрожали. Тогда ещё нет.
Фёдор Иваныч, мой начальник, поднял голову от бумаг, когда я схватила куртку.
– Ларионова, у тебя проверка на Кирова в два.
– Перенесу.
Он хотел сказать что-то ещё – я видела по глазам. Но промолчал. Фёдор Иваныч вообще говорил мало. Пятьдесят два года, грузный, с красным лицом и голосом, которым можно было командовать расчётом. Он и командовал. Двадцать лет.
Я выбежала на улицу. Май. Тепло. Тополя выпустили листья, и весь город пах чем-то сладким и тревожным. По радио с утра крутили репортаж про антиалкогольную кампанию. Горбачёв объявил войну пьянству – и вся страна обсуждала это на кухнях, в курилках, в очередях за молоком.
Восемь месяцев без водки. Я считала каждый день. И в тот день, двадцать второго мая, мне впервые за долгие месяцы захотелось выпить. Не от радости и не от горя. От бессилия.
Я не выпила.
Поехала к Люде.
Она жила на окраине, в пятиэтажке с облупленным фасадом. Третий подъезд, второй этаж. Дверь не заперта. В коридоре – тот же запах, который я помнила с детства: кислое, тяжёлое, безнадёжное. Только теперь к нему примешивался ещё один – приторный, сладковатый.
Люда сидела на кухне. Тридцать три года, а выглядела на двадцать старше. Халат, немытые волосы. Окно закрыто, хотя на улице – двадцать градусов.
– Зачем пришла? – спросила она, не поднимая головы.
– Катю забрали.
– Знаю.
Молчание. Я стояла в дверях и смотрела на сестру. Старше на пять лет. Когда-то она была красивая – заплетала мне косы перед школой и пела, фальшивя, песни из «Иронии судьбы». Когда-то.
– Я заберу Катю, – сказала я.
Люда подняла голову. Посмотрела на меня. И хрипло, коротко выдохнула – не смех, а что-то похожее на удивление.
– Ты? – Покачала головой. – Римма, не смеши. С твоим-то...
Она не договорила. Не надо было. Мы обе знали.
Я вышла и закрыла за собой дверь.
На следующий день поехала в опеку. Двухэтажное здание с зелёными стенами и запахом бумаги. Женщина за столом – Валентина Николаевна, лет сорока пяти, с тяжёлыми очками – слушала внимательно. Потом открыла папку.
– Ларионова Римма Сергеевна, двадцать восемь лет, не замужем, однокомнатная квартира, инспектор пожарной безопасности... – Она подняла глаза. – Состоите на учёте в наркологическом диспансере.
Я сжала руки под столом. Широкие ладони, кожа на костяшках жёсткая, пальцы в мелких точках от старых ожогов. Эти руки тушили пожары на учениях, выносили документы из горящей бухгалтерии, держали огнетушитель, когда мужики отступали. Для опеки это не считалось.
– Восемь месяцев трезвости, – сказала я.
– Мы рассмотрим ваше заявление.
Она закрыла папку. Я поняла, что мне не верят. Никто не верил – ни на работе, ни дома, ни здесь. Двадцать восемь лет, а чувствую – все пятьдесят.
Но я написала заявление. Поставила подпись.
Через два дня – двадцать пятого мая – поехала к Кате.
Детский приёмник-распределитель на улице Свободы. Серое здание с решётками на первом этаже. Внутри – крашеные стены, линолеум, запах каши и хлорки. Воспитательница провела меня в игровую.
Катя сидела за столом и рисовала. Пять лет, а глаза как у старушки. Тонкие светлые косички, чуть растрёпанные, завязанные тряпичными лентами. Она посмотрела на меня снизу вверх, не мигая. Серые, большие.
– Привет, Катюш, – сказала я и села рядом.
Она не ответила. Протянула рисунок.
Дом. Большой, с колоннами. Дерево. И человек – высокий, с квадратными плечами, тёмный. Жирно заштрихованный карандашом, так что бумага продавилась.
– Это кто? – спросила я.
– Дедушка, – сказала Катя. – Он страшный.
Аркадий Степанович Харитонов. Отец Павла. Дед Кати. Умер два года назад. Но Катя его помнила – и боялась.
– Ты больше не будешь к нему ходить, – сказала я.
Она посмотрела на меня и ничего не сказала.
Мне хотелось обнять её. Но она сидела рядом – на расстоянии вытянутой руки – и при этом как за стеклом.
Я достала из сумки карандаши. Яркие, новые – купила в «Детском мире» по дороге.
– Давай нарисуем что-нибудь хорошее?
Катя взяла красный карандаш. Долго смотрела на него. Потом нарисовала чашку. Синюю. Большую, с отбитым краем.
– Это мамина, – сказала она.
У меня в горле встало. Потому что у меня дома стояла точно такая же. Люда когда-то купила две одинаковые – одну мне, другую себе. На моё восемнадцатилетие. Единственная вещь, которую я не разбила за два года, пока пила.
– У меня тоже такая есть, – сказала я тихо.
Катя подняла на меня глаза. Впервые за весь разговор в них мелькнуло что-то – не радость, но похожее на узнавание.
Я ушла из приёмника с рисунком в сумке и комком в горле.
А двадцать седьмого мая поехала к Люде за вещами Кати. И столкнулась со Стасом.
Он стоял у двери с пакетом в руке. Высокий, худой, с длинным носом и впалыми щеками. Инженерная куртка, мятая рубашка. Потирал запястье левой руки – нервничал.
– Вы кто? – спросила я.
– Харитонов. Станислав. Дядя Кати по отцу.
Харитонов. Я сразу подобралась. Те самые Харитоновы – из сталинки на проспекте Ленина, с паркетом и портретами на стенах. Семья, которая считала себя лучше всех.
– А я тётя. По матери.
Мы стояли друг напротив друга на лестничной площадке. Между нами – дверь квартиры, в которой моя сестра пила, а его брат бил. Павел погиб два года назад – авария на производстве. Люда пила и до него, но после – покатилась.
– Мать подала на опеку, – сказал Стас. Не вопрос – утверждение.
– Я тоже подала.
Он посмотрел на меня. Не с вызовом – с чем-то похожим на усталость. Тридцать лет, а виски уже побелели.
– Ладно, – сказал он и взялся за ручку двери.
Я подумала: враг. Он из их семьи. Он на их стороне.
Но когда он открыл дверь и шагнул в квартиру, то остановился. И поморщился. От запаха.
Мне показалось – только показалось – что поморщился он не от брезгливости. А от узнавания.
***
Следующую неделю я ходила по людям.
Соседка снизу, Антонина Петровна, написала характеристику. «Тихая, вежливая, не шумит». Это про меня – тихая! Я чуть не рассмеялась. Но промолчала и поблагодарила.
Участковый подписал бумагу. Он знал про мой учёт – весь район знал – но подписал. Потому что за восемь месяцев ни одного вызова, ни одной жалобы.
С работы было сложнее.
Я пришла к Фёдору Иванычу утром третьего июня. Он пил чай из гранёного стакана и читал газету. На первой полосе – указ об усилении борьбы с пьянством. Вся страна обсуждала сухой закон, очереди за водкой и вырубленные виноградники.
– Фёдор Иваныч, мне нужна характеристика.
Он не поднял головы.
– Для чего?
– Для опеки. Хочу забрать племянницу.
Он отложил газету. Глаза – прищуренные, цепкие.
– Ларионова, – сказал он. – Ты хороший инспектор. Я это говорю один раз и повторять не буду. Но характеристика – это документ. А документ – это ответственность.
– Понимаю.
– Понимаешь? – Он выпрямился. – Если через полгода ты сорвёшься, а я подписал...
Я молчала. Не спорила. Не умоляла. Просто стояла.
Он долго смотрел на меня. Потом достал лист и начал писать.
Характеристику составил сухую, казённую, но честную. «Проявляет ответственность. Выполняет обязанности добросовестно. Замечаний по работе не имеет. Единственная женщина-инспектор в районном отделе». Последнюю фразу добавил от себя. Я не просила. Но когда он протянул лист, буркнул:
– Покажешь, что я не ошибся.
Это было больше, чем характеристика. Первый кредит доверия за очень долгое время.
В тот же день я поехала в опеку на предварительную беседу. Валентина Николаевна приняла бумаги, перелистала.
– На вас тоже подано заявление. Нина Павловна Харитонова, бабушка по отцу.
– Знаю.
– Трёхкомнатная квартира, пенсия, безупречная репутация, – она перечисляла ровным голосом. – Бывший парторг швейной фабрики. Грамоты, общественная работа.
Я кивнула.
– А у вас – однокомнатная, учёт и... – она помедлила. – Нестандартная для женщины профессия.
Я стиснула зубы. Нестандартная. Как цирковой номер.
– Заседание ориентировочно через две-три недели. Оценим оба заявления.
Она сказала это так, будто исход был предрешён. Я вышла с ощущением, что стучусь в закрытую дверь.
Но я не из тех, кто перестаёт стучать.
Пятого июня по графику стояла плановая проверка жилого фонда на проспекте Ленина. Мой участок – весь центр района. Элитная сталинка под номером двадцать три входила в план.
Я знала, что там живёт Нина Павловна. Но инспекция есть инспекция. План утверждён в январе, задолго до всей истории с Катей. Я не подстраивала – просто так совпало.
Вошла через парадное. Лестница с широкими перилами, лепнина на потолке, запах хорошего ремонта. Ничего общего с моей панелькой. Здесь даже воздух казался другим – тяжёлым, сытым.
Начала с подвала. Проводка, щитки, огнетушители. Всё по стандарту – почти. На третьем этаже обнаружила нарушение: пожарный выход на чёрную лестницу заварен. Наглухо. Металлическая дверь, поверх – сварочный шов.
Серьёзно. Акт и предписание. При пожаре люди с третьего по пятый этаж не выйдут через запасной путь.
Записала, сфотографировала на служебный «Зенит». Поднялась выше. На четвёртом – чисто. На пятом, квартира тридцать один – Харитоновы.
Позвонила в дверь.
Открыла Нина Павловна. Под шестьдесят, а спина прямая, как линейка. Тёмное платье, брошь-камея на воротнике. Посмотрела на меня, и глаза сузились.
– Инспекция пожарной безопасности, – сказала я, показав удостоверение. – Плановая проверка жилого фонда.
– Я знаю, кто вы, – ответила она.
Голос – низкий, с командными нотками. Стояла в дверях и не двигалась.
– Могу я войти?
– У меня всё в порядке.
– Проверка обязательна для всех квартир.
Она пропустила. Неохотно, но пропустила – знала, что отказ означает акт.
Квартира начиналась с запаха нафталина и дорогого мыла. Три комнаты, паркет, хрусталь в серванте, ковры. На стене – портрет Аркадия Степановича. Тяжёлый взгляд, ордена. Рядом – фотография Павла, молодой, улыбается, живой. Я отвела глаза.
Проверила кухню. Плита – нормально. Вытяжка – нормально. Гостиная, спальня.
– А эта дверь? – спросила я, остановившись у третьей комнаты. Заперта.
– Кладовая, – сказала Нина Павловна. – Нечего смотреть.
– Мне нужно проверить все помещения.
– Там старые вещи.
Я записала: «Комната №3 – доступ не предоставлен, повторная проверка». Нина Павловна наблюдала. Лицо – ничего не выражало. Но пальцы – я заметила – сжимали край фартука.
Закончила осмотр, выписала предписание по пожарному выходу и ушла.
Но мысль осталась. Запертая дверь. Пальцы на фартуке. И нафталин – тяжёлый, как секрет.
Через два дня, седьмого июня, встретила Стаса. Не случайно – он ждал меня у выхода из пожнадзора. Стоял, привалившись к забору, курил.
– Мне нужно поговорить с вами, – сказал он.
Сели на лавочку в скверике через дорогу. Он молчал, потирал запястье. Потом:
– Я не хочу, чтобы мать получила Катю.
Я не поверила. Просто так люди не предают своих.
– Почему?
Он не ответил сразу. Докурил, затушил.
– Потому что я знаю, какая она бабушка.
Мало. Слишком мало для доверия. Но я запомнила его лицо – худое, с длинным носом, с тем выражением, которое бывает у людей, когда они несут что-то тяжёлое внутри и не знают, кому отдать.
– Мне не нужна ваша помощь, – сказала я.
Он кивнул. Встал. Ушёл.
А я осталась на лавочке и думала: зачем он приходил? Что знает? И почему я сказала «не нужна», когда помощь была нужна отчаянно?
Бунтарка. Так про меня говорила мама, когда была жива. «Тебе руку протяни – ты откусишь».
Десятого июня всё рухнуло.
Позвонили из опеки. Валентина Николаевна – сочувственно, но твёрдо:
– Римма Сергеевна, к нам поступили дополнительные документы. Справка из наркологического диспансера.
Я закрыла глаза.
– С вашей-то историей... – пауза. – Мы обязаны учитывать.
– Откуда справка?
Молчание. Потом:
– Предоставила вторая сторона.
Нина Павловна. Конечно. Связи мужа в горисполкоме. Достать справку – как позвонить подруге.
Повесила трубку и долго сидела в кабинете. За стеной мужики обсуждали очередной указ по борьбе с пьянством. Ирония – вся страна теперь боролась с тем, с чем я боролась уже восемь месяцев. Мне это не помогало.
Потом встала, надела куртку и вышла.
Мне нужен был план.
Я поехала к Кате. Второй раз за эти дни.
В приёмнике Катя снова рисовала. На этот раз – не дедушку. Дом. Маленький, с окнами, из трубы идёт дым. Перед домом – две фигурки. Большая и маленькая. Держатся за руки.
– Это мы? – спросила я.
Катя пожала плечами.
– Это кто-нибудь, – сказала она. – Кто-нибудь, кто забирает.
Я сглотнула. Пять лет. Детприёмник. И ребёнок рисует «кого-нибудь, кто забирает».
Я забрала рисунок. Положила рядом с первым – «страшным дедушкой».
Два рисунка. Два мира. Один – прошлое, от которого надо спасти. Другой – будущее, которое надо заслужить.
Надо. Несмотря на справку. Несмотря ни на что.
***
Двенадцатого июня я вернулась в дом на проспекте Ленина.
Повторная проверка. Формально – по нарушению: заваренный пожарный выход. Предписание выдано, срок устранения – десять дней. Я должна была убедиться, что выход разварили.
Его не разварили. Шов на месте. Я составила повторный акт, выписала штраф председателю домкома и пошла по этажам.
На пятом позвонила в квартиру тридцать один.
Нина Павловна открыла не сразу. То же тёмное платье, та же камея. Но вокруг глаз – тени, которых раньше я не замечала.
– Повторная проверка, – сказала я. – По предписанию от пятого числа. Мне нужно осмотреть все помещения, включая ранее недоступные.
Она стояла в дверях.
– У вас нет права...
– У меня предписание и акт. Отказ – административное правонарушение.
Несколько секунд молчания. Потом отступила.
Я переступила порог и заметила то, чего не видела в первый раз: у вешалки стояли мужские ботинки. Разношенные, не новые. Кто-то в гостях.
Прошла по квартире. Кухня, гостиная, спальня – всё как в прошлый раз.
Третья комната.
– Откройте, пожалуйста.
– Я уже говорила. Кладовая.
– Мне нужно убедиться в отсутствии нарушений хранения.
Она сжала губы. Достала ключ из кармана фартука и повернула замок.
Комната оказалась маленькой, метров восемь. Вдоль стен – шкафы, старые чемоданы, коробки с одеждой. Нафталин здесь стоял густой, как туман. Но я смотрела не на чемоданы.
На полке, между коробками, стояла шкатулка. Деревянная, потемневшая. Крышка приоткрыта.
Мне нужно было проверить проводку и наличие горючих материалов рядом с электрощитком. Щиток – в углу, за стеллажом. Я наклонилась к розетке, и рука задела шкатулку. Крышка сдвинулась.
Внутри лежали конверты. Три штуки. Без марок, подписаны от руки. Почерк – размашистый, нервный.
«Маме. Лично.»
Я не должна была их брать. Чужая квартира, чужие вещи, чужие секреты. Но перед глазами стоял Катин рисунок. Страшный дедушка. Высокий, тёмный, жирно заштрихованный.
Взяла конверты.
Первое письмо – короткое. Павел писал матери. Год на конверте – 1979-й. «Мама, я не могу больше приезжать. Когда я вижу отца, у меня трясутся руки. Ты знаешь почему.»
Второе – 1981-й. «Мама, Люда говорит, что если я не перестану пить, она уйдёт. А я не могу перестать. Ты знала, что я стану таким. Ты знала, потому что папа был таким. Ты знала – и молчала.»
Третье – 1982-й. «Ты знала, мама. Ты закрывала дверь и включала телевизор. А мы с братом сидели и слушали, как он кричит. Прости, что я вырос в него. Ты ведь старалась. Только старалась не ради нас.»
Я стояла с письмами в руках, и меня трясло. Не от злости – от понимания. Всё сходилось. Аркадий Степанович – орденоносец, заслуженный работник – бил своих детей. Нина Павловна знала. Молчала. Прятала. А Павел вырос и стал таким же. Пил, поднимал руку на Люду. А Люда – сломалась. И покатилась.
Вот откуда у моей сестры начались эти два года. Вот почему Катя рисует страшного дедушку.
А теперь эта женщина хочет забрать внучку. «Безупречная репутация.»
За спиной раздался голос:
– Верни. Это не твоё.
Нина Павловна стояла в дверях. Лицо – белое. Руки по швам. Она не кричала – говорила тихо, и от этого было страшнее.
– Это письма моего сына, – сказала она. – Адресованы мне. Ты не имеешь права.
– А вы не имеете права забирать Катю, – ответила я.
И прижала конверты к себе. Руки – широкие ладони, жёсткая кожа – не дрожали. Вот сейчас – нет.
Из комнаты напротив вышел Стас. В тех самых разношенных ботинках. Он стоял и смотрел – на меня, на мать, на конверты.
– Мама, – сказал тихо. – Хватит.
Она повернулась к нему. И лицо у неё стало таким, каким я его ещё не видела – растерянным. Нина Павловна Харитонова, бывший парторг, женщина, у которой каждое слово как приговор – растерялась.
Я ушла. Она не задержала – не успела, не смогла, не захотела. На лестнице привалилась к стене. Сердце стучало так, что я слышала его в ушах.
Что я наделала? Забрала чужие письма из чужой квартиры. Это можно назвать кражей. Меня могут уволить. Могут привлечь. У Нины Павловны хватит связей.
Но у меня в руках была правда.
Четырнадцатого июня Стас позвонил на работу. Откуда узнал номер – не знаю.
– Нужно увидеться, – сказал он. – Срочно.
Встретились в том же скверике. Он выглядел плохо – небритый, круги под глазами. Куртка мятая.
– Мать в бешенстве. Хочет подать на вас заявление, – сказал он.
– Пусть подаёт.
– Вы не понимаете. У неё люди в горисполкоме. Она может...
– Пусть подаёт, – повторила я. – У меня есть кое-что сильнее.
Стас замолчал. Потёр запястье.
– Я знаю, что в письмах, – сказал он наконец. – Павел написал правду.
Я ждала.
– Отец бил нас. – Голос стал тихим, ровным, как у человека, который много раз проговаривал это в голове, но вслух – никогда. – Ремнём. Иногда руками. Когда напивался. А напивался часто. Мать знала. Закрывала дверь и включала телевизор.
Он смотрел на свои руки. Не на меня.
– Павел пил, потому что не мог иначе. Стал как отец. Поднимал руку на Люду. А Люда просто попала в ту же ловушку.
– Как и я, – сказала я тихо.
Он поднял голову. Посмотрел. И в его глазах – в этом худом лице с впалыми щеками – я увидела не жалость. Понимание.
– Нет, – сказал он. – Вы выбрались.
Мы сидели на лавочке, и между нами было расстояние в ладонь. Подумала: опасно. Мне сейчас не до чувств. Через четыре дня заседание, и всё может полететь к чертям.
Но это я подумала потом. А в тот момент просто сидела рядом с человеком, который сказал «вы выбрались». Никто мне этого раньше не говорил.
– Будете свидетельствовать? – спросила я.
Он молчал долго.
– Она моя мать.
– А Катя – ваша племянница.
Тишина. Голуби клевали крошки у наших ног. Где-то хлопнула дверь подъезда.
– Буду, – сказал Стас.
Это стоило ему дорого. Я видела – по тому, как он сгорбился, как вжал руки в колени. Тридцать лет. Он выбирал между матерью и правдой. И выбрал правду.
Я хотела сказать «спасибо». Но слово показалось маленьким. Мелким для того, что он делал.
Поэтому просто положила свою руку рядом с его на скамейке. Не касаясь. Но рядом.
***
Восемнадцатого июня. Вторник. Заседание комиссии по делам опеки.
Зал на втором этаже – тот же, с зелёными стенами. За столом – Валентина Николаевна и ещё двое: представитель горисполкома и инспектор из приёмника. Напротив – я. Через два стула – Нина Павловна.
Она пришла в чёрном костюме. Камея на месте. Спина – прямая. Рядом – адвокат в сером пиджаке.
Рядом со мной – никого.
Фёдор Иваныч хотел пойти, но я отказалась. Мой бой. Мои руки. Мои слова.
Валентина Николаевна открыла заседание. Зачитала дело. Катя Павловна Харитонова, пять лет, мать лишена родительских прав, отец погиб. Два заявления.
– Нина Павловна, прошу.
Она встала. Голос ровный, уверенный. Рассказала про квартиру, пенсию, общественную работу. Про то, как любит внучку. Про «всё лучшее». Адвокат добавил про справку из наркодиспансера. Про мою «нестабильную профессию». Про однокомнатную. Про отсутствие мужа.
Я слушала и молчала. Каждое слово – как гвоздь.
– Римма Сергеевна?
Встала. Руки на столе – широкие ладони, жёсткая кожа. Не прятала.
– Меня зовут Римма Ларионова. Мне двадцать восемь. Я инспектор пожарной безопасности. Единственная женщина в районном пожнадзоре. Состою на учёте в наркологическом диспансере. Восемь месяцев трезвости.
Тишина.
– Я не буду рассказывать, какая я хорошая. Расскажу, какая настоящая. Я пила. Два года. Начала, когда поняла, что никому не нужна – ни на работе, ни дома. Бросила – когда поняла, что если не брошу, стану как сестра. Бросила сама. Без помощи. Потому что помогать было некому.
Нина Павловна смотрела. На лице – маска.
– А теперь я расскажу про семью, которая считает себя лучше.
Адвокат поднялся:
– Протестую. Не имеет отношения...
Валентина Николаевна подняла руку:
– Дайте закончить.
Я достала из сумки три конверта. Положила на стол.
– Письма Павла Аркадьевича Харитонова – отца Кати – его матери. 1979, 1981, 1982 год. В них он пишет, что Аркадий Степанович Харитонов систематически избивал своих детей. И что Нина Павловна знала об этом и бездействовала.
Тишина. Такая, что я слышала, как за окном проехал автобус.
Нина Павловна побледнела. Потом покраснела. Потом выпрямилась – ещё прямее.
– Ложь, – сказала она. – Павел был нездоров. Он написал это в состоянии...
– Мама.
Стас вошёл тихо. Я не слышала, как открылась дверь. Он стоял у входа в чистой рубашке, которую гладил сам – на рукавах остались складки.
– Мама, хватит, – повторил он.
Валентина Николаевна:
– Вы?..
– Станислав Аркадьевич Харитонов. Сын Нины Павловны. Дядя Кати по отцу. Хочу дать показания.
Нина Павловна повернулась к нему. И впервые я увидела, как её лицо дрогнуло. Не гнев. Страх.
– Стас, – прошептала она. – Не надо.
Он прошёл к столу. Сел. Потёр запястье.
– Мой отец пил, – сказал он, глядя на Валентину Николаевну. – Не каждый день, но регулярно. Когда выпивал – становился другим. Бил нас с братом. Ремнём, иногда руками. Мать знала. Не вмешивалась. Закрывала дверь.
Нина Павловна сидела неподвижно.
– Брат вырос таким же. Пил. Поднимал руку на жену. А мать делала вид, что всё в порядке. Как тогда. Как всегда.
Голос – ровный. Слишком ровный. Как у человека, который боится: начнёт чувствовать – не остановится.
– Катя маленькая была, когда дед умер, но она его помнит, – сказал Стас. – Она его рисует. «Страшный дедушка». Она боится.
Замолчал.
Никто не двигался. Валентина Николаевна записывала. Представитель горисполкома откинулся на стуле. Инспектор из приёмника тихо кашлянула.
Нина Павловна встала.
– Неправда, – сказала она. Голос уже не командный. Дрожал. – Мой муж был строгий. Время было такое. Все так воспитывали.
Никто не ответил.
Она посмотрела на Стаса. На меня. На письма на столе. Потом медленно – как будто что-то внутри сломалось – села обратно.
Адвокат наклонился, прошептал. Она покачала головой.
Валентина Николаевна объявила перерыв.
Через час огласили решение.
Заявление Ларионовой Риммы Сергеевны – удовлетворить. С испытательным сроком, ежемесячными визитами инспектора, рекомендацией продолжить наблюдение в диспансере. Но – удовлетворить.
Я стояла в коридоре и не могла сдвинуться. Руки лежали на подоконнике – широкие ладони, жёсткая кожа – и не дрожали.
Стас вышел следом. Остановился рядом.
– Спасибо, – сказала я.
Он не ответил. Кивнул. Потёр запястье.
Нина Павловна прошла мимо. Не посмотрела. Каблуки стучали по линолеуму – ровно, чётко, как метроном. И только когда она скрылась за поворотом, я подумала: у неё тоже была своя правда. Она потеряла сына. Хотела что-то исправить – по-своему, как умела. Через контроль, через фасад, через «правильную семью». Ошибалась. Но ей тоже было больно.
Мне хватило мудрости это понять. Не хватило сил простить. Не сейчас. Может, потом.
Двадцатого июня я забрала Катю.
Приёмник, кабинет заведующей, бумаги, подписи. Катя стояла с пакетом вещей – тем самым, в котором Стас когда-то принёс её одежду. Тонкие косички, тряпичные ленты. Серые глаза.
– Поехали домой, – сказала я.
Она посмотрела снизу вверх. Не мигая.
– А это правда дом?
– Правда.
Ехали на автобусе через весь город. Май кончился, наступил июнь, тополиный пух летел в открытые окна. Катя сидела рядом и держала меня за руку. Маленькая ладошка в моей – широкой, жёсткой.
Моя однушка на Ленинградской пахла побелкой и крепким чаем. Шесть метров кухни, одна комната, окно во двор. Не сталинка. Не паркет. Не хрусталь.
Но Катя остановилась на пороге. Втянула воздух.
– Тут не пахнет нафталином, – сказала она.
И я рассмеялась. Первый раз за эти три недели – по-настоящему, до слёз.
Поставила чайник. Достала свою синюю чашку – большую, с отбитым краем. Ту, которую Люда подарила мне на восемнадцатилетие. Единственная вещь, которую я не разбила за два года. Достала вторую – из Катиных вещей. Такую же. Синюю, с тем же рисунком. Люда когда-то купила две одинаковые – себе и мне.
Налила чай. Поставила обе чашки на стол.
Катя забралась на табурет. Обхватила свою обеими руками. Подула.
– Тётя Римма, – сказала она. – А можно поставить их рядом? На полку. Чтобы стояли вместе.
Я взяла обе чашки. Поставила на полку над плитой. Рядом. Ручка к ручке.
– Чтобы стояли вместе, – повторила я.
В дверь постучали. Тихо, костяшками – как стучат люди, которые не уверены, что им откроют.
Я открыла.
На пороге стоял Стас. В руке – три астры, завёрнутые в газету. Потирал запястье свободной рукой и смотрел на меня – как тогда, на лавочке. С пониманием.
– Можно? – спросил он.
Я посмотрела на свои руки. Те же широкие ладони. Та же жёсткая кожа. Руки, которые тушили пожары, наливали водку, подписывали акты, держали чужие письма. А теперь – не дрожали.
– Входи, – сказала я.
И открыла дверь шире.
—
🔔 Чтобы не пропустить новые рассказы — включите уведомление
👍 Поддержите лайком или подпиской — для меня это важно
📱 Я в Телеграм (Нажмите для перехода)
📳 Я в MAX (Нажмите для перехода)