Галина Степановна узнала о свадьбе сына из телефонного звонка.
Не так чтобы неожиданного - Витя давно намекал, что у него есть девушка, серьезная, городская, работает в банке. Но одно дело намеки, другое - голос сына в трубке, торопливый, чуть виноватый:
«Мам, мы расписываемся в следующую субботу. Приедешь?»
Галина тогда долго молчала. За окном шел дождь, кот Рыжик терся об ее ноги, и она смотрела на мокрый огород, на поникшие под дождем подсолнухи, и думала - вот оно. Вот и отрезало.
«Конечно приеду, сынок. Конечно».
До города было три часа на автобусе. Галина ехала с большой сумкой, в которую сложила банки с вареньем, вышитую скатерть - мамину еще, - и конверт с деньгами, которые откладывала три года. На свадьбу сына. Она знала, что это будет. Просто не думала, что так скоро.
Невесту звали Карина.
Галина увидела ее впервые в загсе - высокая, тонкая, с прямой спиной и таким выражением лица, словно она всегда чуть-чуть недовольна происходящим. Красивая. Очень красивая. Черные волосы, темные глаза, ресницы длинные. На Галину посмотрела мельком, протянула холодную руку:
«Здравствуйте».
И всё.
Витя суетился, целовал мать в щеку, от него пахло незнакомым одеколоном.
«Мам, ну как ты? Дорога нормально? Я так рад, что ты приехала».
Она улыбалась и говорила, что всё хорошо, дорога нормально, очень рада. Сидела на свадьбе за столом рядом с какой-то дальней родственницей со стороны бывшего мужа и смотрела, как танцует ее Витя - тот самый Витя, которого она поднимала одна, без мужа, который бросил их, когда мальчику было четыре года, - и думала, что жизнь, наверное, устроена правильно. Дети уходят. Так надо.
Карина за весь вечер не подошла к ней ни разу.
Они стали жить в городе, в съемной квартире. Витя звонил раз в неделю, иногда реже. Галина не обижалась - молодые, работа, своя жизнь. Она сама так говорила соседке Нюре, когда та спрашивала про сына.
«Молодые, Нюра. У них своя жизнь».
Нюра качала головой и говорила, что у нее сноха золото, каждую неделю приезжает, пироги привозит. Галина улыбалась и переводила разговор на другое. Незачем Нюре знать, что последний раз Витя был в гостях полгода назад и то - забежал на час, выпил чай и уехал, сославшись на дела.
Карину она видела редко. На день рождения сына приехала в город - Карина открыла дверь, пропустила в квартиру, сказала, что Витя скоро будет, и ушла в другую комнату. Галина сидела на кухне, смотрела на чистую, дорогую посуду, на пучки сухих трав в красивых вазочках, на холодильник с магнитиками из разных стран, и чувствовала себя чужой. Как будто зашла не в дом сына, а в какой-то журнальный снимок.
Когда приехал Витя, стало лучше. Он обнял ее, сел рядом, расспрашивал про огород, про кота, про соседей. Был живой, теплый, ее сын. Карина вышла к столу, уже накрытому, поела молча, ушла раньше всех - сослалась на головную боль.
На кухне, пока сын убирал посуду в посудомойку, Галина осторожно спросила:
«Витя, я что-то не то сделала? Карина... она всегда такая?»
Сын поморщился. Не сильно, едва заметно, но она увидела.
«Мам, она просто устала. Работа тяжелая. Не обращай внимания».
Галина кивнула. Не стала говорить, что устала - это не причина не здороваться с человеком по-человечески. Промолчала. Поцеловала сына в щеку, попрощалась и поехала домой на ночном автобусе.
Через год родился Мишенька.
Галина узнала об этом тоже из звонка. Витя позвонил из роддома - голос у него дрожал от счастья и усталости:
«Мам, сын. Три пятьсот. Всё хорошо. Карина молодец».
Галина плакала прямо в трубку, не стесняясь. Внук. Господи, внук.
«Когда приехать, сынок?»
Пауза. Небольшая, но она ее почувствовала.
«Мам, ну... они только приедут домой, пусть освоятся. Дай им неделю».
Неделю Галина ждала. Потом еще неделю. На третьей позвонила сама.
«Витя, я бы хотела приехать. Посмотреть на Мишеньку».
«Да, мам, конечно. Только... Карина сейчас не очень... у нее послеродовое, она плохо себя чувствует. Может, чуть позже?»
Позже оказалось через полтора месяца.
Галина приехала с сумками - молоко деревенское в трехлитровой банке, масло, яйца, курица домашняя, варенье четырех видов, пинетки вязаные, одеяльце, которое вязала сама все эти месяцы, голубое, с зайчиками.
Карина открыла дверь. Посмотрела на сумки. На одеяльце.
«Заходите».
Мишенька спал в кроватке. Маленький, розовый, с кулачками, сжатыми у щеки. Галина стояла над ним и чувствовала, как у нее перехватывает горло.
«Можно я его возьму?»
«Он только заснул», - сказала Карина из-за спины.
Галина постояла еще немного, потом отошла. Стала разбирать сумки - Витя помогал, приговаривал: «Ну зачем столько, мам, мы бы сами...» Карина смотрела на гостинцы, на деревенское молоко с каким-то брезгливым выражением.
«У нас дома молоко есть», - сказала она.
«Домашнее, - объяснила Галина. - Я специально у Нюры взяла, свежее, сегодня утром».
«Мишеньке рано еще молоко».
«Это я знаю. Это вам с Витей».
Карина не ответила. Взяла банку двумя пальцами, поставила в холодильник, прикрыла дверцу.
Одеяльце Галина положила на кресло. Не знала, куда деть руки.
Через какое-то время она поняла, что просто так приехать нельзя. Не потому что запрещено - но каждый раз она звонила сыну, тот говорил с Кариной, перезванивал, согласовывал. Как деловая встреча. Галина старалась не звонить слишком часто - боялась быть навязчивой. Боялась, что сын окажется между двух огней.
Она вообще много чего боялась.
Боялась сказать лишнее - Карина умела молчать так, что слова повисали в воздухе неловко и некрасиво. Боялась предложить помочь - один раз предложила помыть посуду после обеда, Карина сказала: «Не надо, у нас посудомойка», - таким тоном, словно Галина предложила что-то неприличное. Боялась взять Мишеньку без спроса.
Мишеньке уже было восемь месяцев, он сидел, улыбался беззубой улыбкой, тянулся к Галининым серьгам. Она могла сидеть с ним часами. Но Карина всегда была рядом - внимательная, напряженная, как пружина, - и Галина чувствовала этот взгляд на себе постоянно. Проверяет. Следит. Не доверяет.
Один раз не выдержала.
Мишенька захныкал, она взяла его на руки раньше, чем Карина успела встать с дивана - просто рефлекс, просто руки сами потянулись. Мальчик сразу затих, прижался к ее плечу. А Карина встала и сказала - тихо, ровно, без злобы, что почему-то было хуже всего:
«Галина Степановна, я была бы благодарна, если бы вы спрашивали, прежде чем брать ребенка».
Галина поставила Мишеньку в кроватку. Сказала: «Прости». Ушла на кухню и долго смотрела в окно, считая машины на парковке.
Витя потом говорил - ну мам, ну ты же понимаешь, Карина устала, у нее нервы. Галина понимала. Она всё понимала.
Только объяснить себе ничего не могла.
Зимой она сломала ногу.
Поскользнулась у крыльца, упала неловко, и вот - гипс, костыли, неподвижность. Нюра приходила каждый день, помогала, приносила продукты. Галина лежала и смотрела в потолок, и думала, что вот она - старость. Не та красивая, о которой пишут в книгах, а настоящая - беспомощная, зависимая, немного стыдная.
Витя приехал на следующий день после звонка. Один, без Карины.
Сидел рядом, держал ее за руку, говорил, что всё будет хорошо, что он сейчас всё организует. Галина смотрела на его лицо - уже не мальчишеское, мужское, с морщинкой между бровями, - и думала: вырастила. Вот ведь вырастила человека.
«Может, тебе к нам переехать? Пока нога...»
Галина покачала головой.
«Нет, сынок. Нюра поможет. Не надо».
Она знала, что он должен был сказать это - должен был предложить. И что хорошо, что она отказалась. Потому что жить у них - три недели, а то и больше - с Кариной под одной крышей... Нет. Лучше гипс и Нюра.
Витя уехал, оставив денег и полный холодильник.
В тот вечер Галина достала старый альбом. Фотографии - Витя маленький, смеется, тянет руки к камере. Витя идет в первый класс - серьезный, с огромным портфелем. Витя на выпускном. Витя на ее день рождении - сколько ему тут, двадцать два, обнял ее и смеется чему-то. Она помнила запах его рубашки - стиральным порошком и летом.
Где-то в этих фотографиях был тот Витя, который принадлежал ей.
Теперь он принадлежал другой женщине. Это правильно. Это так должно быть.
Но почему тогда так больно?
Весной Карина позвонила сама.
Галина даже не сразу поняла, кто говорит - голос незнакомый, напряженный.
«Галина Степановна, это Карина. Я хотела... нам нужно поговорить».
«Конечно», - сказала Галина, и сердце у нее сжалось.
«Не по телефону. Если вы можете приехать».
Приехала. Карина открыла дверь - Мишеньки дома не было, его куда-то забрала подруга, - и они сели на кухне друг напротив друга. Карина принесла чай. Поставила чашку перед Галиной. Молчала.
Галина тоже молчала.
Потом Карина сказала - не глядя в глаза, глядя в свою чашку:
«Я знаю, что вы меня не любите».
Галина открыла рот.
«Я вас тоже, честно говоря... Я думала, что мы просто будем жить параллельно. Что так лучше всем. Вы - там, мы - здесь».
Она замолчала. Подняла глаза.
«Но Миша спрашивает про бабушку».
Тишина.
Мишеньке было уже почти два. Говорил «баба», тянул пальцем в сторону фотографии в альбоме.
«Карина, - сказала Галина осторожно, - я никогда не говорила, что...»
«Не говорили. Но я видела».
Опять тишина.
Галина посмотрела на свои руки. На натруженные, деревенские руки с заметными венами. Подумала, что надо было сказать что-то умное и правильное, что-то такое, что всё расставит по местам. Но умного не нашлось. Нашлось только правдивое.
«Карина. Когда Витя был маленький, ему было три года, он заболел воспалением легких. Я тогда работала на двух работах, нам с ним не помогал никто. Я сидела у его кровати три ночи подряд и смотрела, как он дышит. Боялась отвернуться. Понимаешь?»
Карина смотрела на нее.
«С тех пор я каждый раз, когда его отдаю... любому человеку, любой ситуации... я каждый раз смотрю: дышит. Это не про тебя. Это про меня».
Долгая пауза.
«У моей мамы тоже не было помощи», - сказала вдруг Карина. Тихо, почти себе под нос. - «Мы с братом вдвоем. Она работала, мы сами. Я с восьми лет умею варить суп».
Галина не знала этого. Она вообще ничего не знала о Карине - Витя почти не рассказывал, а она не спрашивала. Боялась показаться навязчивой.
«Когда вы взяли Мишу тогда... без спроса... - Карина говорила тщательно, подбирая слова. - Я знаю, что это глупо. Но у меня каждый раз ощущение, что я недостаточно хорошая мать. Что вот сейчас придет кто-то и сделает лучше».
«Карина».
«Я знаю, что глупо».
«Ты очень хорошая мать», - сказала Галина. И это была правда - она видела, как Карина ухаживает за Мишенькой, как следит, как разговаривает с ним. Правильно, внимательно. Не так, как Галина, - по-другому, по-городскому, - но хорошо.
Карина долго молчала.
«Я не умею... с людьми. Меня не учили». Она говорила в чашку. «Витя привез вас на свадьбу, и вы сидели там одна, и я думала - зачем, это все равно ничего не изменит. Мы все равно будем чужие. Зачем притворяться».
«А может, не нужно притворяться, - сказала Галина. - Может, нужно просто... не торопиться».
Карина наконец посмотрела на нее.
У нее были усталые глаза. Очень усталые для тридцати с небольшим лет - такая усталость набирается годами, с детства, когда варишь суп в восемь лет и привыкаешь рассчитывать только на себя.
«Чай остыл», - сказала Карина.
«Я горячий не люблю», - ответила Галина.
И что-то в этот момент чуть-чуть сдвинулось. Совсем немного. Почти незаметно.
Мишенька вернулся через час. Влетел в прихожую, увидел Галину - и кинулся к ней с таким восторгом, словно она была новогодней елкой и подарком одновременно.
«Баба! Баба пиехала!»
Галина подхватила его - тяжелый, теплый, пахнет молоком и улицей - и посмотрела на Карину.
Та стояла в дверях кухни. Смотрела на них.
И кивнула.
Едва заметно, но кивнула.
Лето в тот год выдалось жаркое.
Карина приехала к Галине в середине июля - с Мишенькой, без Вити, тот был в командировке. Позвонила накануне:
«Галина Степановна, если вы не против... Мишенька просится к вам. Говорит, там речка».
Галина против не была.
Три дня. Карина помогала на огороде - неловко, непривычно, явно никогда не занималась, но старалась. Галина показывала, как подвязывать помидоры, как определять, готов ли огурец. Карина слушала серьезно, запоминала. Мишенька бегал по грядкам и все время норовил что-нибудь сорвать.
Вечером сидели на веранде. Галина достала варенье - из черной смородины, прошлогоднее. Карина попробовала и сказала:
«Вкусно. Я не умею варить варенье».
«Научу», - сказала Галина. Просто так сказала, без задней мысли.
Карина помолчала.
«Можно?»
«Конечно».
Они варили на следующий день. Три килограмма смородины, большая кастрюля, пена, которую надо снимать. Карина стояла рядом, смотрела. Галина объясняла - не торопясь, как когда-то объясняла ей свекровь, - и думала, что вот так, наверное, и передается что-то от женщины к женщине. Не по крови. По кастрюлям и ягодам.
«Моя мама умерла два года назад», - сказала вдруг Карина.
Галина обернулась.
«Я не знала».
«Витя знал. Наверное, не сказал».
«Прости».
«Ничего». Карина мешала варенье. - «Мы не очень... близки были. Но всё равно».
«Всё равно», - согласилась Галина.
Они помолчали. За окном Мишенька гонял кота Рыжика по двору - кот был невозмутим, как буддийский монах.
«Мама бы сделала варенье тоже хорошо», - сказала Карина.
«Все мамы делают хорошо», - ответила Галина. - «Это закон».
Карина усмехнулась. Первый раз - по-настоящему, без напряжения.
Витя приехал в пятницу. Вошел в дом, увидел накрытый стол, банки с вареньем, мать и жену, сидящих рядом на кухне над какими-то карточками с рецептами, - и остановился в дверях.
«Вы чего?»
«Рецепты записываем», - сказала Карина спокойно.
Витя посмотрел на мать.
Галина только плечами пожала.
Он сел, съел полтарелки борща, выпил чай с вареньем. Потом сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:
«Хорошо тут у вас».
Мишенька влез к нему на колени и засопел носом в плечо.
За окном темнело. В деревне темнеет по-другому, чем в городе, - медленно, мягко, сначала розовое, потом лиловое, потом совсем темное, и звезды такие крупные, что кажется - руку протяни. Галина видела, как Карина смотрит в это окно. Как замирает на секунду.
«Красиво», - сказала Карина.
«Да», - согласилась Галина.
Осенью случилась история, которую Галина потом долго вспоминала.
Карина позвонила в сентябре - взволнованно, в голосе слезы:
«Галина Степановна, Мишенька заболел. Температура тридцать девять. Витя в командировке, я не знаю... я вызвала врача, но он только завтра. Я просто не знаю, что делать».
«Уксусом разотри», - сказала Галина. - «Водой с уксусом, слабым раствором. Ножки, ручки, лоб. И не кутай его, пусть в легкой одежде будет».
«Правда?»
«Правда. Ты сейчас одна?»
«Да».
«Я приеду».
«Не надо, уже поздно, автобуса нет...»
«Я такси возьму. Жди».
Пока ехала - темнота за окном, огни встречных машин, усталый водитель слушал радио - думала о той своей ночи. Три года Вите, воспаление легких, она сидит и смотрит, дышит - не дышит. Как хорошо тогда было бы, если бы кто-то приехал. Если бы не надо было быть одной с этим страхом.
Мишенька лежал красный и горячий, смотрел большими глазами. Галина потрогала лоб, проверила горло, вытерла его раствором уксуса. Карина сидела рядом - напряженная вся, руки сложены на коленях.
«Он у вас крепкий», - сказала Галина. - «Не пугайся. Температура спадет к утру».
«Откуда вы знаете?»
«Витя точно так же болел. Три дня - и как огурчик».
Карина смотрела на нее.
«Как вы справлялись? Одна?»
«Не знаю», - честно сказала Галина. - «Как-то справлялась. Выбора не было».
Они сидели по обе стороны Мишенькиной кроватки - свекровь и невестка - и смотрели на спящего мальчика. За окном шумел город. Галина думала, что вот оно - то самое, о чем говорила ее мама. Люди нужны друг другу, чтобы не сойти с ума. Чтобы было кому позвонить в ночи. Чтобы не сидеть одной над горячим лбом ребенка и не считать его дыхание в темноте.
«Галина Степановна», - тихо сказала Карина.
«Что?»
Пауза.
«Спасибо, что приехали».
Галина посмотрела на нее. На это уставшее, красивое лицо с темными кругами под глазами. На женщину, которая в восемь лет варила суп и привыкла, что рассчитывать надо только на себя.
«Я всегда приеду», - сказала Галина просто.
Мишенька засопел и повернулся на бок. Температура и правда спала к утру.
На Новый год Галина приехала в город.
Первый раз - встречать праздник вместе. Карина позвала сама, без Витиного посредничества - позвонила и сказала: «Приезжайте, Галина Степановна, будем вместе».
Стол накрывали вместе. Карина оказалась неплохим кулинаром - по-городскому, с какими-то необычными блюдами, с украшениями из трав и соусами из маленьких баночек. Галина делала свое - оливье, студень, пирог с капустой. Мишенька вертелся под ногами и ел всё подряд.
«Вы режете лук иначе», - заметила Карина, наблюдая.
«Так быстрее».
«Покажите».
Галина показала. Карина попробовала, порезала криво, рассмеялась.
«Не выходит».
«Придет с практикой».
Витя сидел в комнате с Мишенькой, периодически выглядывал на кухню с видом человека, который не верит своим глазам, но предпочитает молчать.
Перед полуночью, когда Мишенька уже спал, а они втроем сидели с бокалами у телевизора, Карина вдруг встала и вышла. Вернулась с чем-то в руках.
Это было одеяльце. Голубое, с зайчиками.
«Я хочу, чтобы вы знали», - сказала она, держа его в руках. - «Мишенька с ним спит каждую ночь. Я просто... никогда не говорила. Надо было сказать».
Галина смотрела на одеяльце.
То самое, которое она вязала месяцами. Которое положила на кресло и не знала, куда деть руки.
«Карина, - сказала она, и голос у нее немного дрогнул, - я очень рада».
Часы начали бить двенадцать. Витя разлил шампанское. Мишенька проснулся от хлопка и заплакал, потом успокоился и снова заснул, когда Галина взяла его на руки - на этот раз Карина ничего не сказала, только смотрела с каким-то новым выражением.
За окном летели огни фейерверка - красные, зеленые, золотые.
«С Новым годом», - сказала Карина.
«С Новым годом», - ответила Галина.
Потом был февраль, март, лето.
Жизнь не стала другой - Галина по-прежнему жила в деревне, они по-прежнему виделись не каждую неделю. Карина не превратилась в другого человека - она была сдержанной, немногословной, не умела говорить о чувствах напрямую. Галина привыкла к этому - научилась читать ее иначе: по маленьким жестам, по тому, как та иногда звонила без повода - просто «как вы там», - по тому, как передавала через Витю банку своего первого, кривовато сваренного варенья.
Варенье вышло жидковатым. Галина съела его всё до конца.
Однажды летом - Мишеньке шел уже четвертый год - они снова были у Галины. Мишенька спал после обеда, Витя уехал за продуктами, они с Кариной сидели на той же веранде, что и год назад.
Карина смотрела на огород. На подсолнухи - вот они, уже совсем взрослые, поворачивают головы за солнцем.
«Галина Степановна», - сказала она.
«Что?»
Долгая пауза.
«Я хочу... - она подбирала слова медленно, тщательно. - Я хочу, чтобы Мишенька помнил это место. Эту веранду. Вас. Чтобы у него было вот это - деревня, огород, бабушка, варенье. Я этого не имела. Хочу, чтобы у него было».
Галина посмотрела на нее.
Карина смотрела в огород. Профиль четкий, ресницы длинные - красивая женщина, усталая, непростая.
«Так будет», - сказала Галина.
«Обещаете?»
«Обещаю».
Подсолнухи качались на теплом ветру. Где-то мычала Нюрина корова. Пахло чабрецом и нагретым деревом веранды.
Карина кивнула - коротко, серьезно, как кивают, когда принимают что-то важное. Потом налила себе еще чай из остывшего чайника.
«Вы говорили, что у вас есть рецепт яблочного пирога. Того, который со сметаной».
«Есть».
«Расскажете?»
Галина взяла чашку. Улыбнулась.
«Записывай».