— Повелитель, — гонец коснулся лбом войлока, — от племени икирес прибыли посланцы с богатыми дарами. Они желают говорить о твоей сестре.
Великая луна стояла над ханской ставкой, когда гонец примчался с юго-востока. Его конь, покрытый кровавой пеной, рухнул замертво у самой юрты, а сам воин, шатаясь, вошел в дымное нутро шатра, где Чингисхан склонился над картой походов.
Хан поднял голову. Ему было чуть больше двадцати, но годы нужды и битв уже наложили на лицо ту жесткую печать, которая заставляла старейшин опускать взгляд. Тэмуджин жестом отпустил нойонов, склонившихся над свитками, и велел впустить послов.
Трое вошли, согнувшись в поясном поклоне. Старший, с седой бородой, заплетенной в три косы, держал перед собой шелковый плат с вышитым знаком рода.
— Великий хан, да продлит Вечное Синее Небо твои дни. Мы пришли от имени рода икирес, от вождя Буту, что прославился в битвах и чье имя произносят с почтением от Алтая до Хингана. Мы просим руки твоей сестры, благородной Темулун. Буту, лучший из воинов нашего племени, готов взять ее в жены с почетом, подобающим ее роду.
Чингисхан молчал, и молчание это тянулось так долго, что седой посол начал заикаться.
— И чем же Буту думает одарить мою семью? — голос Чингисхана был спокоен, но те, кто знал его, услышали в этом спокойствии далекий гром.
Послы переглянулись. Младший, совсем еще мальчишка, дернулся было вперед, но старик остановил его рукой.
— Буту предлагает… половину своего стада, великий хан. Тысячу голов. И двадцать лучших жеребцов из табуна, что пасется у Черных скал.
Тишина, воцарившаяся в юрте, была страшнее крика, Чингисхан медленно поднялся, при свете масляной лампы его глаза казались двумя углями, готовыми прожечь камень.
— Половину стада, — повторил он, и в голосе его вдруг проступило что-то такое, от чего послы опустились на колени, хотя этикет не требовал этого. — Мой отец, Есугей-багатур, взял мою мать, Оэлун, за ее красоту и ум, и никто не смел мерить ее цену скотом! Моя сестра, Темулун, родилась в тот год, когда нас бросили свои же, когда мы питались кореньями и дикими яблоками, когда моя мать разрывала землю омертвевшими пальцами, чтобы накормить нас. И этот пастух осмеливается предлагать за сестру половину стада?
Послы дрожали. Старший попытался что-то сказать, но Чингисхан шагнул вперед, и слова замерли в горле седого воина.
— Скажи своему Буту, — хан наклонился так, что его лицо оказалось в двух вершках от лица посла, — что если он еще раз произнесет имя моей сестры, я приду в его кочевья с туменом и вырежу его род под корень, так что даже волки не найдут, чем поживиться. А теперь — вон.
Послы вылетели из юрты быстрее стрелы. А Чингисхан остался один, и впервые за много лет он думал не о войне и не о державе, а о той девочке, что когда-то пряталась в ущелье от тайджиутов, зажав рот ладошкой, чтобы не закричать от страха.
Та, что родилась под свист стрел
Шло лето 1170 года от Рождества Христова, год Черной Собаки по степному календарю. Есугей-багатур, вождь рода Борджигинов, возвращался из похода на татар. Он вел в поводу коня, на котором сидела его беременная жена Оэлун, и чувствовал странную тревогу — ту, что степняки называют жалгэр, предчувствие беды.
Они остановились у реки Онон, когда Оэлун схватилась за живот и застонала: роды начались рано, на два месяца раньше срока, и старухи, вызванные из соседних юрт, качали головами — такой маленькой была девочка, появившаяся на свет с первыми звездами.
— Она выживет? — спросил Есугей у шаманки, когда та вынесла отцу ребенка, завернутого в волчью шкуру.
— Если Небо захочет, — прошамкала старуха. — Слишком рано она покинула материнское лоно. Словно торопилась увидеть мир, прежде чем… — она осеклась, но Есугей понял недосказанное.
Через три месяца Есугей умер, отравленный татарами на пиру. Мир, который так торопилась увидеть новорожденная Темулун, обрушился на нее всей своей жестокостью.
Сокровенное сказание монголов гласит: «Когда умер Есугей-багатур, его народ, который он собрал, покинул вдов и детей. Тайджиуты, его родичи, увели за собой всех, кто держался их юрт. И осталась Оэлун с детьми одни в степи, и некому было подать им руку».
Тэмуджину, будущему Чингисхану, было девять лет. Хасару — семь. Хачиуну — пять. Тэмуге — три. Маленькая Темулун, которой исполнилось лишь несколько месяцев, лежала в колыбели, подвешенной к остову юрты, и не плакала — словно понимала, что плач привлечет врагов.
Семью Есугея изгнали с насиженных мест, и они двинулись на север, в глухие урочища, где даже волки обходили стороной скалистые ущелья. Оэлун, женщина необыкновенной силы духа, собирала дикий лук и черемшу, выкапывала корни саранки, ловила сусликов силками из конского волоса. Она носила детей на себе, и Темулун, привязанная к материнской спине, видела мир с высоты — бескрайнюю степь, желтую от прошлогодней травы, синие дали, где, казалось, небо сходится с землей.
Тэмуджин помнил, как однажды, когда ему было одиннадцать, тайджиуты во главе с Таргутаем-Кирилтухом напали на их стойбище. Это случилось на рассвете, когда земля еще спала, а небо только начинало розоветь на востоке. Хасар схватил лук, Бельгутей рубил деревья для засеки, а Тэмуджин, схватив Темулун на руки, побежал к ущелью.
— Спрячься, — прошептал он, заталкивая сестру в расщелину между камнями, где уже сидели Хачиун и Тэмуге. — Не выходи, что бы ни случилось. И не плачь.
Темулун смотрела на брата огромными глазами — в них не было страха, только доверие и недетская серьезность. Тэмуджин запомнил этот взгляд на всю жизнь.
Свадебный торг
Прошли годы. Тэмуджин стал Чингисханом, великим повелителем, объединившим монголов, теперь, когда он смотрел на сестру, он видел не девочку из ущелья, а женщину, чей брак мог скрепить союз с сильным племенем.
Выбор пал на Буту из племени икирес — того самого, из которого родом была Оэлун. Икиресы славились искусными воинами и верными союзниками. Но Буту оказался человеком суетным. Услышав, что хан отдает за него сестру, он возгордился и решил, что может торговаться. И когда послы прибыли к Чингисхану с предложением, они произнесли те самые слова, что едва не стоили им жизни:
— Половина стада.
Чингисхан сдержался лишь потому, что рядом была мать. Оэлун положила руку на плечо сына и сказала так, чтобы слышал он один:
— Ты губишь не Буту, ты губишь надежду Темулун на дом и детей. Если ты запретишь этот брак, что ждет ее? Век в твоей тени, когда все жены твоих нойонов будут смотреть на нее с жалостью? Ты дашь ей власть? Ты дашь ей войско? Ты можешь дать ей мужчину, который будет смотреть на нее как на сестру хана, будет ли она счастлива с таким? Пусть Буту заплатит выкуп и смотрит на Темулун как на обычную женщину.
Чингисхан велел позвать послов обратно.
— Скажите Буту, что я согласен. Пусть присылает сватов. Но пусть помнит: он ответит жизнью, если Темулун прольет хотя бы одну слезу.
Свадьба состоялась в год Овцы (1185 год по летосчислению), когда Темулун исполнилось пятнадцать лет. Это был первый брак, который Чингисхан устраивал по своему усмотрению, и он хотел, чтобы он запомнился всем.
На пиру было девятьсот всадников в белых шапках — знак чистоты намерений. Темулун, в красном шелковом платье, расшитом жемчугом, сидела рядом с Буту, и никто, кроме Оэлун, не заметил, как дрогнули ее пальцы, когда она приняла чашу с кумысом из рук будущего мужа.
Тень над кочевьем
Брак Темулун не был счастливым. Джек Уэзерфорд в своем фундаментальном труде «Тайная история монгольских цариц» отмечает, что детей у Темулун не было — факт для степной женщины почти позорный. Это стало той трещиной, через которую в их юрту проник холод.
Буту, человек гордый и тщеславный, не мог простить себе этого унижения. Он начал пить — сначала кумыс по вечерам, потом араку, от которой туманится разум, потом и вовсе исчезал на недели в дальних кочевьях, оставляя Темулун одну в пустой юрте.
Женщина не жаловалась брату. По степи поползли слухи, что Буту взял вторую жену — молодую, бедную, но уже беременную. А потом Темулун перестали приглашать на советы старейшин, где раньше она сидела по правую руку от мужа. Даже ее собственные служанки начали шептаться, что дочь великого Есугея доживает свой век в бездетности и забвении.
Только Оэлун знала, чего стоит дочери это молчание. Старая царица приходила к дочери тайком, приносила лепешки из кислого молока и рассказывала истории из их детства.
— Твой брат, — говорила Оэлун, — не всегда был великим. Он был голодным мальчишкой, который боялся темноты, но он выжил и ты выживешь.
— Зачем? — спросила однажды Темулун, и в ее голосе была только усталость. — Ради чего мне жить? У меня нет детей. Мой муж презирает меня, даже Небо, кажется, забыло о моей юрте.
Оэлун посмотрела на дочь, и в глазах ее блеснула та самая сталь, что когда-то помогла ей вырастить детей среди пустой степи.
— Ты — дочь Есугея, — сказала она. — Ты — сестра Тэмуджина, которого Небо назвало Чингисом. Твое имя будут помнить, даже если твоя кровь станет степной пылью. Перестань жалеть себя и вытри лицо, к тебе едут послы от самого Чингисхана. Повелитель зовет тебя в свою ставку. Сказал — давно не видел сестру. И еще сказал — пусть берет с собой свои лучшие украшения. Будет большой пир.
Последняя весна
Год 1202-й от Рождества Христова стал годом больших перемен. Чингисхан разгромил татар, уничтожил меркитов и готовился к войне с найманами — последним великим племенем, не признавшим его власть. И в этот год Темулун заболела.
Болезнь пришла неожиданно: сначала жар, потом кашель, от которого, казалось, разрывалась грудь. Шаманы били в бубны, жгли можжевельник, призывали духов предков. Ничего не помогало. Темулун таяла на глазах, и ни одно снадобье не могло остановить того, что горело внутри нее.
Чингисхан бросил все, примчался к постели сестры, сидел рядом, держал ее руку — ту самую руку, что когда-то сжимала его рубаху в ущелье, когда над ними свистели стрелы.
— Не уходи, — сказал он. — Ты — все, что у меня осталось от того времени. От времени, когда мы были просто детьми.
Темулун смотрела на брата, и на лице ее было удивительное спокойствие.
— Помнишь, как мать сказала, что я родилась рано, потому что хотела увидеть мир? Я увидела его, — Темулун слабо улыбнулась. — Я увидела, как мой брат стал повелителем мира. Разве этого мало для одной жизни? Я — сестра Повелителя Неба.
Любимая сестра Чингисхана умерла на рассвете, когда небо на востоке загорелось багрянцем — цветом, который степняки называют «кровь дракона». Чингисхан стоял на холме, глядя на восходящее солнце, и молчал, только три дня и три ночи никто не смел приблизиться к нему.
Дважды гургэн
После смерти Темулун выдал за Буту свою старшую дочь Ходжин-бэги, и Буту стал гургэном — ханским зятем — во второй раз. Это был беспрецедентный случай в истории монгольских династических браков: один человек, дважды породнившийся с Чингисханом.
Ходжин-бэги, в отличие от своей покойной тетки, была женщиной властной и гордой. Она быстро поставила Буту на место, он больше никогда не позволял себе ни лишней чаши араки, ни взгляда в сторону других женщин. Говорили, что он до самой смерти держал в своей юрте шелковый платок, вышитый руками Темулун.
Через много лет, когда при дворе Угэдэя составлялось Сокровенное сказание монголов, безвестный летописец записывал родословную дома Борджигинов. Он перечислял имена: отец Есугей, мать Оэлун, сыновья — Тэмуджин, Хасар, Хачиун, Тэмуге. Дочь - Темулун, выдана за Буту…
Старые нукеры, сидевшие у костров, помнили иное, как Чингисхан, уже стареющий, однажды обронил за вечерней беседой:
— Меня спрашивали, почему я не казнил того икиреса, когда он осмелился торговаться за сестру. Потому что мать сказала: «Не губи надежду Темулун», я послушался, потом, когда сестры не стало, я отдал Буту свою дочь. Не в награду ему, а в память о сестре.
Он помолчал и добавил:
— Ты думаешь, величие — это тумены и покоренные народы? Нет. Величие — это память о тех, кто был с тобой рядом, когда ты еще ничего не значил.
Спасибо за лайки!