Семён и Катя жили в деревне Заречье уже пятнадцать лет. Дом у них был крепкий, рубленый ещё дедом, с резными наличниками и высоким крыльцом. Во дворе мычала корова Зорька, в курятнике копошились куры, а на огороде уже второй неделей зрела клубника. Двое детей — Мишка, двенадцати лет, и Ленка, десять — считались в школе обычными ребятами: не отличники, но и не хулиганы. В общем, семья как семья. Таких в Кировской области сотни.
В то воскресенье с утра припекало. Семён управился по хозяйству, починил калитку, покосил траву перед домом. После обеда его потянуло на озеро.
— Катя, — сказал он, выходя из сарая с удочками. — Схожу-ка я, рыбки наловлю. К вечеру карасей пожарим.
Катя вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук.
— А дома не перекусишь? Я тебе картошки с грибами разогрею.
— Нет, — Семён закинул удочки за плечо. — На берегу посижу. Там и перекушу. Ты мне кинь чего-нибудь в узелок.
Катя вздохнула, но спорить не стала. Через минуту она вынесла свёрток с краюхой хлеба, двумя варёными яйцами и луковицей. Семён сунул свёрток в карман телогрейки.
— Ты детей видел? — спросила Катя. — Мишка с Ленкой вроде дома, но я их с обеда не слышала.
— Видел, — кивнул Семён. — Я им по мороженому с ларька прихватил. Они в сарае сидели, ели. Я сказал, чтобы уроки делали.
— Вот и ладно.
Семён вышел за ворота и зашагал к озеру. Дорога шла через деревню, мимо домов, мимо колодца, потом полем. Идти минут двадцать, не больше. На небе ни облачка, солнце светит вовсю. На озере он расположился на своём привычном месте, под старой ивой. Закинул удочки, достал перекус. Карась брал хорошо — поклёвки следовали одна за другой. Семён даже зазевался, чуть не упустил хорошего подлещика. К вечеру в садке плескалось штук пятнадцать карасей, три подлещика и пара окуней.
— Хватит, — решил Семён, сворачивая снасти. — На жареху за глаза.
Он смотал удочки, подхватил садок и пошёл обратно. Солнце уже клонилось к лесу, но было ещё светло, и жара спала. Семён вышел на деревенскую улицу, прошёл мимо дома Плотниковых, мимо старой липы. До своего дома оставалось домов пять.
И тут он остановился.
Над его домом висело облако.
Не просто облако — небольшое, круглое, ровное, будто кто-то вырезал кусок неба и приклеил его над крышей. Метров десять в поперечнике, не больше. Белое, плотное, края чёткие. И оно не плыло, как положено облаку, а стояло на месте, закрывая полнеба ровно над их двором.
Семён замер, прищурился. Он никогда такого не видел. Вокруг, во все стороны, небо было чистое, только это облако висело над его домом.
— Что за чудо? — пробормотал он.
Он хотел ускорить шаг, но ноги будто приросли к земле. Семён стоял и смотрел, как облако медленно, плавно, без всякого ветра начинает подниматься вверх. Оно поднималось, уменьшалось в размерах, становилось тоньше и на глазах таяло. Через минуту от него не осталось и следа.
Семён перекрестился, протёр глаза. Может, показалось? Солнце уже низко, блики от жестяных крыш — мало ли что померещится. Он тряхнул головой и зашагал быстрее. Сердце колотилось глухо и часто.
На крыльце его встретила Катя. Она взяла садок с рыбой, заглянула внутрь.
— Ого, наловил. Молодец.
— У нас всё нормально? — спросил Семён, проходя в сени.
— Нормально. А что?
— Да так, спрашиваю. Дети где? Что-то я во дворе их не заметил.
— Уроки делают, в спальне. Я им сказала, чтобы до ужина из комнаты не выходили, пока тетради не доделают.
Семён молча кивнул. Прошёл в кухню, повесил телогрейку на гвоздь. Катя уже грела сковороду.
— Сейчас пожарим, — сказала она. — Ты как, с картошкой или так?
— С картошкой давай.
Семён направился в спальню. Комната была маленькая, две кровати, письменный стол у окна, на столе учебники, тетради. Семён заглянул за дверь.
Комната была пуста.
Он прошёл внутрь, заглянул под кровати, открыл шкаф. Никого.
— Катя, — позвал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты же сказала, дети уроки делают?
— Ну да, — отозвалась жена из кухни. — В спальне они.
— Нет их там.
Катя появилась в дверях с полотенцем в руках. Посмотрела на пустую комнату, на Семёна, потом снова на комнату.
— Как нет? Я же сама… полчаса назад заходила, они оба за столом сидели. Ленка читала, Мишка писал.
— Сейчас нет.
Семён вышел в коридор, открыл дверь на чердак. Там было темно, пахло сушёными травами. Он крикнул:
— Мишка! Лена!
Тишина. Только ветер чуть шевелил жестяной лист на крыше.
Он спустился, обошёл дом — заглянул в кладовку, в подпол. Катя побежала в сарай, потом во двор. Они оба кричали, звали детей, но никто не отзывался.
Солнце уже почти село. Семён вышел на улицу, осмотрел огород, заглянул за баню. Пусто.
— Ты у соседей спроси, — сказал он Кате. — А я по деревне пройдусь.
Катя кинулась к забору. Семён пошёл по улице, заглядывая в каждый двор, спрашивая у редких прохожих. Никто детей не видел. Он дошёл до озера, прошёл по берегу, где рыбачил. Никого.
Вернулся затемно. Катя сидела на крыльце, белая, глаза сухие, но взгляд чужой.
— Соседи не видели, — сказала она тихо. — И в соседней улице никто.
Семён сел рядом. Ночь накрывала деревню, зажигались редкие огни в окнах.
— Слушай, — сказал он, помедлив. — Я когда шёл, над домом облако видел. Странное такое, круглое. Висело прямо над нами, а потом поднялось и пропало.
Катя посмотрела на него. Губы её дрогнули.
— Семён… а ты уверен, что ты вообще рыбу поймал? Может, тебе показалось? И облако, и рыба?
Семён хотел ответить, но оглянулся на садок, висящий на гвозде у двери. Внутри всё ещё плескались караси. Рыба была настоящая.
— Не показалось, — сказал он. — Но дети-то куда делись?
Катя не ответила. Она закрыла лицо руками, и плечи её затряслись в беззвучном плаче. Семён обнял её, чувствуя, как холодная дрожь передаётся и ему.
В доме было тихо. Сковорода с рыбой так и стояла нетронутая. Семён знал, что этой ночью они не уснут, но выходить в тёмное поле искать детей было бессмысленно. Оставалось только ждать.
А на небе над деревней по-прежнему не было ни облачка.
Ночь они провели на крыльце. Семён не мог заставить себя зайти в дом, а Катя отказывалась уходить со двора, словно дети могли вернуться в любую минуту и она должна их встретить. Они сидели рядом, прижавшись друг к другу, и смотрели в темноту.
Где-то за полночь Семён встал.
— Пойду ещё раз проверю.
— Я с тобой, — сказала Катя.
Они обошли дом заново. Семён взял фонарь, посветил в каждом углу. В спальне было тихо, тетради на столе лежали так, как их оставили. Мишкина ручка валялась на полу. Семён поднял её, покрутил в руках. Колпачок был снят, но чернила не успели высохнуть. Он поставил ручку на стол.
Спустились в подпол. Там пахло сырой землёй и прошлогодней картошкой. Семён осветил каждый угол. Пусто.
Залезли на чердак. Семён чуть не провалился в темноте, ухватился за балку. На чердаке стояли старые сани, мешки с тряпьём, висела вязанка сушёного укропа. Между мешками было тесно, но спрятаться там мог разве что кот.
— Их здесь нет, — сказал Семён.
Катя молчала. Она стояла внизу, у лестницы, и смотрела на него снизу вверх. Лицо её в свете фонаря казалось восковым.
Вышли во двор. Семён обошёл сарай, заглянул в курятник. Куры спали на насесте, встревоженно забормотали, когда он засветил им в глаза. Корова Зорька в стойле мычала глухо и тревожно, била копытом.
— Чего она? — прошептала Катя.
— Не знаю.
Они вернулись на крыльцо. Семён присел на ступеньку, достал папиросу, закурил. Руки дрожали.
— Надо было сразу в лес бежать, — сказал он. — Пока темно не стало.
— Куда в лес? Зачем? — голос у Кати был чужой, плоский. — Они в лес не пошли бы. Они же не дураки.
— А куда?
Катя не ответила. Она смотрела на дорогу, на пустую улицу, на чёрное небо без единой звезды. Облаков не было, небо было чистое, но и звёзд почему-то не было видно, будто кто-то накрыл деревню тёмным колпаком.
Семён докурил, затушил папиросу о каблук. Встал, потянулся, хрустнул спиной.
— Пойду к соседям схожу, разбужу. Может, кто днём видел.
— Сейчас три часа, — сказала Катя.
— А что делать? Сидеть?
Он вышел за ворота. В деревне было тихо, ни огонька, ни собачьего лая. Обычно по ночам псы перекликались, а тут — тишина, будто все вымерли. Семён прошёл к Плотниковым, постучал в калитку. Сначала тихо, потом сильнее. Стучал долго, наконец в доме зажёгся свет, и на крыльцо вышел старик Плотников в кальсонах и майке.
— Семён? Ты чего в ночи?
— Дети пропали, Ильич. Днём ещё. Мы искали, нет нигде.
Плотников крякнул, почесал седую голову.
— Погодь, сейчас оденусь.
Через полчаса у дома Семёна собралось уже несколько человек. Пришёл участковый Михаил, молодой ещё парень, всего второй год в должности. Он слушал, записывал что-то в блокнот, хмурился.
— Вы обыскали всё?
— Всё, — сказал Семён. — Дом, двор, сарай, чердак. К соседям ходили, никто не видел. На озере я был, там их нет.
— А в лес они могли уйти?
— Зачем? — голос Кати сорвался. — Им в лес зачем? Они ж не маленькие, в лес одни не пойдут.
Участковый вздохнул.
— Светать скоро будет. Как рассветёт, надо прочесать лес и озеро. И соседние деревни обзвонить.
Никто не разошёлся до утра. Сидели на скамейках, курили, переговаривались вполголоса. Катя зашла в дом, достала из шкафа Мишкину куртку и прижала к лицу, вдыхая запах. Потом вышла, села на крыльце, положила куртку на колени.
Семён ходил по двору, не находя себе места. Остановился у спальни, заглянул в окно. Стол, тетради, ручка. Он зачем-то открыл форточку, заглянул внутрь, будто надеялся увидеть что-то, чего не заметил раньше. Потом закрыл.
Когда небо на востоке начало светлеть, народ подтянулся к дому. Пришли мужики с топорами, с верёвками, кто-то взял ружьё, хотя участковый велел оставить. Женщины принесли хлеб, молоко, уговаривали Катю поесть, но она только мотала головой.
Участковый разделил людей на группы. Одна пошла к озеру, вторая — в лес, третья — по деревне и в соседнюю деревню Верхнее Заречье.
— Ты с нами, Семён? — спросил Плотников.
— Я с вами, — сказал Семён. Глянул на Катю. — Ты дома сиди. Вдруг вернутся.
Катя кивнула. Она стояла у ворот, смотрела им вслед, и лицо её было спокойным и страшным одновременно.
Лес начинался за огородом, в трёхстах метрах от дома. Сосны, берёзы, густой подлесок. Мужики растянулись цепочкой, кричали, свистели. Им вторили женщины из деревни, которые пошли к озеру. Семён шёл и вслушивался в каждое эхо, каждое движение веток, но слышал только собственное дыхание и хруст валежника под ногами.
К полудню они прошли лес вдоль и поперёк. Ни следа, ни обрывка одежды, ни даже следа ноги на сырой земле. Группа, ходившая к озеру, вернулась ни с чем. Водолаза в деревне не было, но озеро было мелкое, берега пологие — если бы что случилось, тело всплыло бы.
Участковый ходил к председателю, звонил по телефону в район.
— В соседних деревнях никто не видел, — сказал он, вернувшись. — Я ориентировки разослал. Может, в город подались?
— Зачем? — Семён смотрел на него в упор. — У нас там ни родни, ни знакомых.
Участковый развёл руками.
— Будем искать. Я своё дело делаю.
К вечеру люди начали расходиться по домам. Устали, проголодались, каждый раз надеясь, что вот-вот найдётся, но время шло, а новостей не было. Остались только самые близкие: Плотников, его жена, двое мужиков с соседней улицы. Сидели на лавках, молчали.
Семён сидел на крыльце, смотрел на дорогу. Катя в доме что-то делала, он слышал, как она ходит, передвигает посуду, но голоса не подавала.
Потом он вспомнил про форточку. Встал, зашёл в спальню. Форточка была открыта.
— Катя, — позвал он. — Ты форточку открывала?
Катя вошла, посмотрела на окно.
— Нет. Я сегодня в спальню не заходила.
Семён подошёл к окну. Вспомнил, как ночью открыл её, заглянул, а потом закрыл. Точно закрыл. Он даже задвижку задвинул. А сейчас форточка была распахнута настежь, и задвижка болталась свободно.
Он глянул на подоконник. На крашеном дереве, у самого стекла, было тёмное пятно. Семён провёл пальцем. Влажное. Не вода, не масло, что-то другое, чуть тягучее, почти прозрачное. Поднёс к носу — ни запаха.
— Что там? — спросила Катя.
— Не знаю.
Он закрыл форточку, задвинул задвижку. Протёр подоконник тряпкой. Сел на Мишкину кровать, посмотрел на стол. Тетрадь, учебник, ручка. Ручка лежала там же, где он её оставил.
— Кто-то заходил, — сказал он. — Через окно.
— Дети? — голос Кати дрогнул.
— Дети бы дверью зашли. И не полезли бы через форточку — она узкая, даже Ленка не пролезет.
Катя села рядом. Молчала. Потом сказала:
— Я сегодня весь день у ворот просидела. Никто не заходил. И из дома никто не выходил.
— А я закрывал эту форточку. Ночью закрывал. И задвижку задвигал. — Семён помолчал. — Значит, кто-то открыл её изнутри.
Они переглянулись. В комнате было тихо, только ходики на стене отбивали секунды.
— Может, это они? — прошептала Катя. — Может, они здесь, а мы не видим?
— Не говори глупостей, — Семён встал, одёрнул рубаху. — Пойду участковому скажу.
Участковый выслушал его, покачал головой. Поднялся на крыльцо, зашёл в спальню, осмотрел окно, подоконник. Следов взлома не было, рама целая.
— Может, вы сами открыли, а забыли? — спросил он.
— Нет, — сказал Семён. — Я закрывал.
Участковый помялся, но спорить не стал.
— Странно, конечно. Но я запишу.
Он ушёл, оставив Семёна смотреть на темнеющее небо. По деревне разъезжали чужие машины, кто-то из района приезжал, спрашивал. Семён отвечал одно и то же: да, двое детей, да, пропали, нет, не нашли.
Ночь наступила снова. Катя уговорила Семёна поесть, но он проглотил несколько ложек щей и отставил тарелку. Сидел за столом, смотрел на пустые стулья.
— Они живы, — сказала Катя. — Я знаю. Я бы чувствовала, если бы… — она не договорила.
Семён кивнул. Ему хотелось верить.
Перед полуночью он снова зашёл в спальню. Форточка была закрыта. Он проверил задвижку — на месте. Подоконник сухой.
Он сел на стул, положил руки на стол. Рядом лежала Мишкина тетрадь по русскому языку. Он открыл её. Упражнение было начато, но не закончено. Мишка вывел неровными буквами: «Наступила золотая осень. Птицы улетают на юг». И всё. Дальше — чистая клетчатая страница.
Семён закрыл тетрадь, положил на место. Вышел из спальни, плотно закрыл дверь.
На крыльце он столкнулся с участковым. Тот курил, глядя в темноту.
— Таких дел у нас ещё не было, — сказал участковый, выпуская дым. — Чтобы живыми терялись. Взрослые уходят, бывает. А дети… чтоб из дома — и ни следа. Я сколько служу, первый раз.
Семён ничего не ответил. Он смотрел на дорогу, туда, где за деревней темнел лес, и думал о том, что завтра они пойдут искать снова. И будут искать до тех пор, пока не найдут.
А форточка в спальне оставалась закрытой. До утра.
Солнце садилось за лес. Семён сидел на крыльце и смотрел, как тени удлиняются, тянутся от домов, от заборов, от голых столбов с проводами. Прошло ровно сутки. Он считал часы, хотя никто их не считал — просто чувствовал, что время вышло, что круг замкнулся. Вчера в этот час он возвращался с рыбалки, видел то облако, заходил в дом. Дети были. А через несколько минут их не стало.
Катя не выходила из дома уже несколько часов. Семён слышал, как она ходит из кухни в спальню, из спальни в коридор, открывает шкафы, закрывает. Он не мешал ей. Горе требовало движения, и если ей легче от того, что она перебирает детские вещи, переставляет книги, заново заправляет постели, пусть.
Он закурил, глядя на дорогу. Днём приезжали из района, разговаривали, записывали, обещали прислать кинолога с собакой, но к вечеру так и не прислали. Участковый уехал по делам, сказал, что вернётся утром. Люди разошлись. Деревня жила своей жизнью, и только их дом стоял тихий, притихший, как после похорон.
Семён докурил, встал. Ноги затекли, спина болела. Он вошёл в дом, прошёл на кухню, налил из чайника кружку чая. Заварил ещё утром, чай давно остыл, но пить хотелось. Сделал глоток, поморщился.
— Катя, — позвал он. — Иди чаю выпей.
Катя не ответила. Семён поставил кружку, пошёл искать жену. Заглянул в спальню — пусто. В коридоре пусто. Он открыл дверь в их комнату — нет. Вышел на крыльцо — нет.
— Катя!
Тишина. Семён вернулся в дом, заглянул в кладовку, в подпол. Никого. Сердце забилось быстро, он едва не закричал, когда увидел, что дверь в спальню детей закрыта. Он же её открывал, оставлял настежь, чтобы воздух выветрил эту тяжёлую, давящую тишину.
Он взялся за ручку, толкнул дверь.
Катя стояла посреди спальни. Не двигалась, не оборачивалась. Смотрела на стол, за которым обычно сидели дети.
За столом сидели дети.
Семён замер. Он не верил своим глазам, тряхнул головой, моргнул. Мишка сидел слева, склонившись над тетрадкой, ручка в руке. Ленка — справа, раскрытый учебник перед ней. Они сидели так же, как всегда, как будто ничего не случилось, как будто не было этих суток поисков, криков, слепой, дикой надежды и такой же дикой тоски.
— Миша? — голос Семёна сорвался на хрип. — Лена?
Мишка поднял голову. Посмотрел на отца спокойно, чуть удивлённо.
— Что, пап?
Ленка тоже обернулась. Глаза чистые, ясные, никакого испуга, никакой вины.
Семён шагнул к ним, упал на колени, обнял обоих сразу. Катя рядом закричала — тонко, страшно, бросилась к детям, стала целовать их, трогать, ощупывать, проверяя, здесь ли они, настоящие ли.
— Вы где были? — кричала Катя, не в силах остановиться. — Где вы были? Куда спрятались? Что за игры такие?
— Никуда не прятались, — Мишка отстранился, смотрел на мать с недоумением. — Никуда не ходили.
Ленка прижалась к отцу, но тоже не понимала, почему родители плачут, почему трясутся, почему смотрят на них так, будто они пришли с того света.
— Мы уроки делали, — сказала Ленка тихо. — Вы же сами велели.
Семён оглянулся на Катю. Та стояла белая, руки дрожат, губы шевелятся без звука. Он перевёл взгляд на стол. Тетради, учебники, ручка. Мишкина ручка лежала на том же месте, где он её вчера поднял с пола. Но Мишка сейчас держал в руке другую ручку — синюю, с колпачком. Значит, он нашёл ту, что валялась, и взял другую.
— Какой сейчас день? — спросил Семён. Голос его звучал глухо, словно издалека.
— Воскресенье, — ответил Мишка.
— Какой?
— Воскресенье. Мы же после обеда сели уроки делать.
Семён поднялся, подошёл к столу. Посмотрел на часы, что висели над дверью. Стрелки показывали без пятнадцати семь. Вчера он вернулся домой около семи, может, чуть раньше. Сейчас было без пятнадцати семь. Стрелки прошли круг, но для детей время остановилось.
Он взял Мишкину тетрадь. Упражнение, начатое вчера. «Наступила золотая осень. Птицы улетают на юг». И всё. Дальше чистая страница. Семён провёл пальцем по строчке, провёл по буквам. Чернила не мазались. Он осторожно приложил палец к последней букве — палец остался чистым, но чернила выглядели свежими, будто написанными минуту назад.
— Ты это сегодня писал? — спросил он.
— Ну да, — Мишка пожал плечами. — Только начал. Вы же пришли, стали кричать.
Семён поставил тетрадь на место. Вышел из спальни, прошёл на кухню, сел на лавку. Руки тряслись. Он слышал, как Катя говорит с детьми, спрашивает, просит вспомнить, но голоса звучали приглушённо, как сквозь вату.
Потом Катя вышла. Села рядом, взяла его руку.
— Они не помнят, — сказала она. — Совсем не помнят. Говорят, что ничего не было. Что сидели за столом, делали уроки, слышали, как мы их звали, но голоса были тихие, далёкие. Ленка говорит, будто из другой комнаты, через стенку.
— Через стенку, — повторил Семён.
— Они не хотят есть. Я предложила поужинать, а они говорят, что не голодны. И пить не хотят. — Катя помолчала. — Семён, я потрогала их лбы. У них температура низкая. Ниже, чем надо. Руки холодные.
Семён поднялся, зашёл в спальню. Дети сидели на кровати, Мишка обнимал Ленку. Он подошёл, приложил ладонь ко лбу сына. Кожа была прохладная, но не ледяная. Потрогал пульс — ровный, спокойный.
— Голова не болит? — спросил он.
— Нет, — Мишка покачал головой. — Пап, а чего вы так перепугались? Мы же здесь.
— Здесь, — сказал Семён. — Здесь.
Он вышел на крыльцо, закурил. В деревне зажигались огни, пахло дымом, где-то лаяла собака, обычный вечер. Только в его доме случилось то, чего не могло случиться.
Он докурил, вернулся в спальню. Дети сидели на своих местах за столом. Мишка взялся за ручку, склонился над тетрадью.
— Не надо, — сказал Семён. — Хватит на сегодня.
— Но мне надо дописать, — возразил Мишка. — Завтра в школу.
— Завтра в школу не пойдёте. Посидите дома.
Мишка удивился, но спорить не стал. Убрал тетрадь в стопку, закрыл учебник.
Катя постелила детям постели, помогла Ленке переодеться. Дети легли, укрылись одеялами. Семён стоял в дверях, смотрел на них. Ленка закрыла глаза и сразу уснула, дышала ровно. Мишка ворочался, не мог улечься, потом тоже затих.
Семён вышел, закрыл дверь. На кухне Катя сидела за столом, смотрела на холодную сковороду с рыбой.
— Что с ними случилось? — спросила она.
— Не знаю.
— Ты видел облако. Ты говорил про облако.
— Видел. — Семён сел напротив. — Оно висело над домом. А потом поднялось и пропало.
— И дети пропали. А через сутки вернулись.
— Вернулись.
Катя помолчала.
— Они сказали, что слышали нас. Но голоса были тихие, далёкие. Как будто мы звали их из другой комнаты. А может, из другого места?
Семён не ответил. Он встал, подошёл к окну. За стеклом темнела улица, чернел лес на горизонте. Небо было чистое, звёздное, но над их домом — он вышел на крыльцо, посмотрел вверх — над их домом не было ничего. Пустота. Вспомнил, как вчера, когда вернулся с рыбалки, над домом висело облако, и нигде больше не было ни одного.
Вернулся в дом. Катя сидела на том же месте, не двигалась.
— Ты иди отдохни, — сказал он.
— Не могу. Я боюсь закрыть глаза. Вдруг я проснусь, а их снова нет.
— Не будет этого. Спи.
Катя покачала головой. Семён не настаивал. Он сел рядом, обнял её за плечи. Сидели молча, слушали, как тикают ходики на стене. В спальне детей было тихо. Слишком тихо.
Семён тихонько встал, подошёл к двери, приоткрыл. Заглянул внутрь. Дети спали. Мишка лежал на спине, рот приоткрыт, дышит ровно. Ленка свернулась калачиком, уткнулась носом в подушку. Всё как обычно. Только в комнате было прохладно, хотя окна закрыты и печь топилась днём.
Он закрыл дверь, вернулся на кухню.
— Что там? — спросила Катя.
— Спят.
— Ты заметил, как они дышат?
Семён посмотрел на жену.
— Что значит?
— Я когда их укладывала, смотрела. Они дышат одинаково. Вдох — выдох. Вместе. Как один человек.
Семён хотел сказать, что это ерунда, что Катя просто накручивает себя после пережитого. Но не сказал. Потому что и сам заметил, когда заглянул в спальню. Вдох — выдох, вдох — выдох. Груди поднимались и опускались одновременно, с точностью до секунды.
Он поднялся, прошёл на крыльцо. Ночь стояла тихая, безветренная. Где-то далеко, на краю деревни, залаяла собака, потом смолкла. Семён постоял, посмотрел на звёзды, потом перевёл взгляд на окно спальни. Занавески были задёрнуты, но в щель между ними пробивался слабый свет — лампа на столе, которую Катя забыла выключить.
Он вернулся в дом, выключил свет в спальне. Постоял в темноте, прислушиваясь к дыханию детей. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Всё так же ровно, всё так же вместе.
Семён вышел, плотно закрыл дверь. На кухне Катя всё сидела за столом, положив голову на руки. Он сел рядом, взял её ладонь. Ладонь была холодная.
— Они вернулись, — сказал он. — Это главное.
— Вернулись, — эхом отозвалась Катя. — Только где они были? И что с ними теперь?
Семён не знал ответа. Он смотрел на закрытую дверь спальни, за которой спали его дети, и думал о том, что в их доме что-то изменилось. Что-то неуловимое, невидимое, но такое, что он чувствовал кожей. Воздух стал другим. Тяжёлым, плотным, как перед грозой.
Он сидел и слушал тишину. А в спальне, за закрытой дверью, двое детей спали, дыша в такт, и никто не знал, что им снится.
Утро началось с крика петуха. Семён открыл глаза и не сразу понял, где находится. Он сидел на кухне, положив голову на сложенные руки, Катя — напротив, так же уснувшая за столом. Спина затекла, шею ломило. Он осторожно поднялся, прошёл к спальне детей, приоткрыл дверь.
Дети спали. Ленка раскинулась на кровати, сбив одеяло, Мишка лежал на боку, поджав колени. Дышали они по-разному: Мишка ровно и глубоко, Ленка — часто, чуть всхлипывая во сне. Семён облегчённо выдохнул и закрыл дверь.
Разбудил Катю, поставил чайник. За завтраком дети ели неохотно, ковыряли кашу ложками. Катя смотрела на них, не отрываясь, боялась пропустить хоть что-то, что могло бы объяснить эти сутки.
— Может, в школу сходить? — спросил Мишка, отодвигая тарелку.
— Нет, — сказал Семён. — Побудете дома сегодня.
— Но у нас контрольная по математике.
— Потом напишешь.
Мишка хотел возразить, но посмотрел на отца и замолчал. Семён не любил, когда с ним спорили, а сейчас у него был такой вид, что лучше было не перечить.
После завтрака Семён вышел во двор. Ему нужно было подумать, и на свежем воздухе мысли становились яснее. Он обошёл дом, остановился у окна спальни. Форточка была закрыта, задвижка на месте. Он заглянул внутрь — на столе по-прежнему лежали тетради, учебники, ручки. Всё как всегда.
Он вспомнил про то пятно на подоконнике. Вытер его вчера тряпкой, но теперь решил проверить ещё раз. Зашёл в дом, прошёл в спальню. Подоконник был сухой и чистый. Семён провёл по нему пальцем, потом опустился на корточки, заглянул под окно. На полу, у самой стены, он заметил что-то белое. Наклонился, поднял.
Маленький кристаллик, похожий на льдинку. Он лежал на ладони, таял на глазах. Через несколько секунд от него осталась только капля воды. Семён вытер руку о штаны.
— Что там? — спросила Катя, заглядывая в комнату.
— Ничего, — сказал он и сам не понял, почему не сказал ей про льдинку. Просто почувствовал, что не нужно её пугать.
После обеда Семён сказал, что ему нужно съездить в районный центр. Катя удивилась.
— Зачем?
— По делам. Ненадолго.
Он взял Мишкину тетрадь, ту самую, где мальчик начал писать упражнение. Сунул её в сумку, надел телогрейку и вышел. В районный центр ехать было около часа на попутках. Он добрался быстро, нашёл дом, где жил учитель физики, Сергей Иванович. Старик давно вышел на покой, но в деревне его знали как человека грамотного, который мог объяснить любую странность.
Сергей Иванович открыл дверь, удивился, но впустил. Сидели на кухне, пили чай. Семён рассказал всё: про облако, про исчезновение, про то, как дети вернулись через сутки, как будто ничего не случилось.
— Тетрадь покажи, — сказал Сергей Иванович.
Семён достал тетрадь, раскрыл на том месте. Старик взял лупу, долго рассматривал страницу, водил пальцем по буквам, нюхал бумагу.
— Чернила свежие, — сказал он. — Писали сегодня? Или вчера?
— В том-то и дело, что Мишка начал писать в воскресенье. И дописать не успел. А сегодня я дал ему другую ручку, новую. Эта так и лежала на столе.
Сергей Иванович покачал головой.
— Такое бывает. Если бумага долго лежит в сухом месте, чернила могут не высыхать. Но тут другое. — Он поднёс тетрадь к свету. — Смотри, лист не пожелтел, не заломился. Для бумаги сутки — срок маленький, но если бы она лежала на солнце, края бы чуть изменились. А здесь всё как новое. — Он помолчал. — Ты говоришь, облако над домом было. Круглое, плотное. Такие облака в природе редко встречаются.
— Что это могло быть?
Сергей Иванович отодвинул чашку, задумался.
— Не знаю. Может, миражи. Может, что-то другое. Я физик, я про облака могу рассказать, а про то, куда дети делись, — нет. Но если хочешь, я могу показать тетрадь одному человеку. Он химией занимается, у него в городе лаборатория. Пусть посмотрит.
— Посмотрит? — переспросил Семён.
— На предмет воздействия. Холод, тепло, излучение. Всякое бывает.
Семён согласился. Оставил тетрадь, попросил Сергея Ивановича позвонить, как будут результаты, и поехал обратно.
В деревню вернулся к вечеру. У дома никого не было, только Катя сидела на крыльце, смотрела на дорогу.
— Ну как? — спросила она.
— Узнаю.
Он не стал рассказывать подробности, только спросил:
— Дети как?
— Нормально. Играли во дворе. Ленка хотела к подруге сбегать, я не пустила.
— Правильно.
Семён прошёл в дом, заглянул в спальню. Всё было на месте. Он открыл шкаф, проверил вещи. Ничего чужого, ничего лишнего. Закрыл, вышел.
Через два дня позвонил Сергей Иванович.
— Семён, ты сиди? — спросил он глухим голосом.
— Сижу. Говори.
— Лаборатория посмотрела тетрадь. Чернила обычные, бумага обычная. Но на страницах нашли частицы. Не пыль, не грязь.
— А что?
— Лёд. Точнее, кристаллы льда. Очень мелкие, вкраплены в волокна бумаги. Тетрадь замораживали, Семён. Но не просто так, а очень быстро. Моментально. И потом так же быстро отогрели. Бумага не намокла, не деформировалась. Понимаешь, что это значит?
Семён молчал. Он вспомнил кристаллик на подоконнике, который растаял у него на ладони.
— Холод, — сказал он. — Детей было холодно.
— Не то слово, — ответил Сергей Иванович. — Мороз. Такой, какой бывает зимой. А у вас в доме в воскресенье было тепло?
— Тепло. Печь топили.
— Ну вот. А тетрадь побывала на морозе. Или в холодильнике. Но в холодильнике такого не бывает. Семён, я не знаю, что случилось с твоими детьми, но они были там, где очень холодно. И вернулись оттуда. А бумага сохранила следы.
Семён поблагодарил, положил трубку. Вышел на крыльцо, закурил. Руки дрожали. Он вспомнил, как в ту ночь, когда дети вернулись, в спальне было прохладно. Он подумал — форточка открыта. Но форточка была закрыта. А холод остался.
Катя вышла к нему, села рядом.
— Что сказали?
— Ничего хорошего, — ответил он. — Тетрадь была на морозе.
— Каком морозе? Сейчас лето.
— Вот и я о том же.
Катя помолчала, потом сказала тихо:
— Семён, я вчера вечером зашла к ним в комнату. Они рисовали. Я попросила показать, а Ленка спрятала рисунок.
— Что на нём было?
— Не знаю. Но потом, когда они уснули, я посмотрела. Он лежал у Ленки под подушкой.
Катя достала из кармана сложенный листок. Семён развернул. На листе был нарисован дом, их дом. Сверху — круглое белое облако. А внутри дома, за окнами, не было никого. Детей на рисунке не было.
— Это она сегодня рисовала? — спросил Семён.
— Вчера.
Он сложил листок, сунул в карман. Встал, прошёлся по двору. Остановился у окна спальни, заглянул внутрь. Дети сидели за столом, что-то писали. Мишка склонился над тетрадкой, Ленка перелистывала учебник. Всё как обычно. Но Семён чувствовал: что-то не так.
Он зашёл в дом, прошёл в спальню.
— Мишка, подойди.
Мальчик встал, подошёл к отцу. Семён посмотрел на него, потрогал лоб. Кожа была прохладная, но не холодная. Он взял сына за руку, пощупал пульс. Ровный, спокойный.
— Ты ничего не хочешь мне рассказать? — спросил Семён.
Мишка удивился.
— О чём?
— О том, где вы были.
— Пап, мы нигде не были. Я же говорил.
— А рисунок? Ленка нарисовала облако над домом. И внутри никого.
Мишка посмотрел на сестру. Ленка сидела тихо, смотрела в учебник, но видно было, что она слушает.
— Это она просто так, — сказал Мишка. — Она любит рисовать.
Семён не стал настаивать. Вышел, прошёл на кухню. Катя стояла у плиты, грела ужин.
— Они что-то знают, — сказал он. — Или помнят. Но молчат.
— Может, боятся?
— Чего бояться? Нас?
Катя не ответила. Она поставила на стол тарелки, позвала детей. Ужинали молча. Дети ели мало, быстро насытились, попросились гулять. Семён разрешил, но велел не выходить за двор.
Он сидел на крыльце, смотрел, как Мишка и Ленка возятся в сарае. Обычные дети, обычные игры. И только когда Ленка обернулась и посмотрела на отца, он увидел в её глазах что-то чужое. Не испуг, не вину, а спокойствие. Такое спокойствие, какое бывает у людей, которые знают что-то, чего не знают другие.
Вечером, когда дети легли спать, Семён позвонил Сергею Ивановичу.
— Вы говорили, что такие случаи уже были. В области.
— Были, — ответил старик. — Лет пятьдесят назад, в соседнем районе. Там тоже дети пропали. На сутки. А потом вернулись. Я тогда молодым был, слышал от стариков.
— И что с ними стало?
Сергей Иванович помолчал.
— Ничего. Выросли. Живут. Только один из них, говорят, всю жизнь потом холод в доме чувствовал. Даже в жару. И форточку не закрывал.
Семён положил трубку, посмотрел на окно спальни. За занавесками горел свет. Он поднялся, зашёл в комнату. Дети спали. Он подошёл к окну, проверил форточку. Закрыта. Провёл рукой по стеклу. Стекло было холодное. Не такое, какое бывает летней ночью, когда с улицы тянет прохладой. А такое, будто за окном стоял мороз.
Семён отдёрнул занавеску. На улице было тепло, светила луна. А стекло было ледяным.
Он вернулся на кухню, сел за стол. Катя спала, уткнувшись лицом в сложенные руки. Он не стал её будить. Сидел и смотрел на дверь спальни. В доме было тихо. Только ходики отбивали время.
А за стеной двое детей спали, и никто не знал, что им снится. И что они видели там, где прошли эти сутки.
Семён поднялся, подошёл к телефону. Набрал номер участкового.
— Михаил, — сказал он. — У нас всё нормально. Дети дома. Я звоню, чтобы вы знали.
— Хорошо, Семён Иванович, — ответил участковый. — Я завтра заеду, бумаги закрою.
— Заезжайте.
Он положил трубку. Прошёл в спальню, сел на стул у окна. Смотрел на детей, слушал их дыхание. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Теперь они дышали по-разному, не вместе. И это почему-то не успокаивало, а тревожило ещё больше.
Стекло под его рукой было холодным. Семён убрал ладонь, встал. Задернул занавеску, вышел из спальни, плотно закрыв за собой дверь.
Прошёл месяц. Жизнь в доме Семёна и Кати вошла в свою колею, но колея эта была не прежней. Снаружи всё выглядело обычно: дети ходили в школу, родители работали на ферме, по вечерам пили чай и смотрели новости по телевизору. Но внутри, в самом доме, поселилось что-то неуловимое, что чувствовали все, но никто не называл вслух.
Семён старался не думать о том воскресенье. Он перестал ходить на озеро, удочки повесил в сарае и больше не доставал. Катя первое время боялась оставлять детей одних, даже когда выходила в огород, то то и дело поглядывала на окна. Потом страх притупился, вошёл в привычку, стал частью жизни. Они не говорили о том, что случилось. Даже между собой. Словно молчание могло стереть эти сутки, сделать так, будто их никогда не было.
Но дети помнили всё. Или не всё — Семён так и не понял. Они не рассказывали, но иногда, когда думали, что родители не видят, замирали и смотрели в одну точку. Мишка мог стоять у окна с минуту, глядя на небо, а потом резко обернуться, будто кто-то позвал его. Ленка перестала играть с куклами, но часто рисовала. Рисовала она одно и то же: дом, облако, иногда — окна, за которыми не было никого.
Семён убрал её рисунки в дальний ящик комода, но Катя однажды нашла их и заплакала. С тех пор рисунки перекочевали на чердак, в старый сундук.
Первая странность случилась через неделю после возвращения детей. Катя укладывала их спать и выключила свет. Мишка попросил оставить лампу на столе. Катя удивилась — раньше он спал в полной темноте, даже просил задернуть шторы поплотнее, чтобы свет от уличных фонарей не мешал.
— Темноты боишься? — спросила Катя.
— Нет, — ответил Мишка. — Там темноты нет. А у нас она есть.
Катя не стала спрашивать, что значит «там». Она оставила лампу, вышла и долго сидела на кухне, глядя в чашку с остывшим чаем.
Через несколько дней она поняла, что дети боятся не темноты, а тишины. Если в доме становилось слишком тихо — когда Семён уходил во двор, а Катя замирала у плиты и не гремела посудой, — дети начинали беспокоиться. Ленка первой поднимала голову, прислушивалась, потом звала мать. Если та не откликалась сразу, девочка начинала плакать. Не громко, не истерично, а тихо, со слезами на глазах, и успокаивалась только тогда, когда в доме снова появлялся звук.
Семён заметил это и стал специально включать радио на кухне, чтобы в доме всегда было слышно голоса. Дети успокаивались. Катя сначала не понимала, зачем он это делает, а потом поняла и благодарно сжала его руку.
Вторая странность касалась коровы. Зорька была смирной, доилась спокойно, знала всех домашних и никогда не боялась детей. Мишка часто приносил ей с огорода морковку, Ленка гладила её по морде, прижималась щекой к тёплому боку. Корова терпела всё, только вздыхала тяжело и пережёвывала жвачку.
Но после того воскресенья Зорька изменилась. Когда дети заходили в сарай, она начинала беспокоиться. Сначала просто поднимала голову, настораживалась. Потом начинала переступать с ноги на ногу, мычать глухо и тревожно. А когда дети подходили близко, шарахалась в угол, прижималась к стене, выкатывая большие испуганные глаза.
Катя пробовала подводить Ленку к корове, говорила ласково, уговаривала, но Зорька не успокаивалась. Она фыркала, отворачивала морду, а если девочка протягивала руку, отступала назад, натягивая цепь.
— Что с ней? — спросил Семён, увидев это.
— Не знаю, — ответила Катя. — Может, заболела?
Ветеринар приехал через день, осмотрел корову, сказал, что здорова, дал успокоительного. Зорька поутихла, но когда в сарай заходили дети, снова начинала мычать и бить копытом.
Семён велел детям не ходить в сарай без него. Мишка обиделся, но спорить не стал. Он и сам заметил, что корова его боится, и ему это было неприятно.
Третья странность случилась в конце месяца. Семён сидел на крыльце, курил, глядя на дорогу. Дети играли во дворе, Катя возилась в огороде. Всё было спокойно. Он докурил, хотел уже вставать, когда заметил, что Мишка вышел из-за сарая и направился к нему.
Мальчик шёл медленно, заложив руки за спину. Семён отметил про себя, что походка у сына стала другая — более плавная, что ли, и уверенная, не по-детски. Мишка подошёл, остановился напротив отца, посмотрел на него. Взгляд у него был спокойный, ясный.
— Пап, — сказал Мишка.
— Что?
— Ты когда рыбу ловил, в то воскресенье, ты правда облако видел?
Семён вздрогнул. Он не ожидал, что сын заговорит об этом. За месяц они ни разу не возвращались к той истории. Семён думал, что дети её забыли или вытеснили из памяти. Оказалось — нет.
— Видел, — ответил он осторожно.
— Круглое, белое? Над нашим домом?
— Да.
Мишка кивнул, будто проверял что-то для себя.
— А ты не боялся?
— Боялся, — признался Семён. — Но ты же знаешь, я не из пугливых.
— Знаю, — Мишка улыбнулся, и улыбка у него была спокойная, не детская. — Ты не бойся, пап. Оно просто смотрело.
Семён замер. Сердце забилось где-то в горле.
— Кто смотрел? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Ну, облако, — Мишка пожал плечами. — Или то, что в нём было. Им было интересно. Как мы тут живём.
— Откуда ты знаешь?
Мишка не ответил. Он смотрел куда-то за спину отца, на небо. Семён обернулся — небо было чистое, ни облачка. Когда он повернулся обратно, Мишка уже уходил к сестре, которая звала его играть в салки.
Семён хотел окликнуть его, спросить ещё, но не смог. Голос пропал. Он сидел на крыльце, смотрел, как дети бегают по двору, и думал о том, что только что сказал ему сын.
Вечером, когда дети легли спать, Семён рассказал Кате. Она выслушала, помолчала, потом сказала:
— Он знает. Они оба знают. Просто не говорят.
— А что они знают?
— Где были. Что видели. Зачем их забирали.
Семён покачал головой.
— Не забирали. Он сказал — смотрели.
— Смотрели? — Катя подняла глаза. — Сутки смотрели? На что?
— На нас. На жизнь нашу. — Семён помолчал. — Он сказал: им было интересно, как мы тут живём.
Катя долго молчала, потом встала, прошла к окну. За стеклом темнела улица, на небе зажигались первые звёзды.
— Семён, — сказала она тихо. — Ты веришь, что это правда?
— Не знаю, — ответил он. — Но дети вернулись. Они здоровы. И ничего больше не случилось.
— А то, что корова их боится? А то, что они тишины боятся? А то, что Ленка всё рисует этот дом и облако?
Семён не ответил. Он подошёл к жене, обнял её за плечи. Они стояли так, глядя на ночное небо.
Через неделю Семён поехал в районный центр к Сергею Ивановичу. Старик встретил его на пороге, провёл на кухню, налил чаю.
— Как дети? — спросил он.
— Нормально. Учатся, играют. Только странности остались.
Сергей Иванович кивнул, будто ждал этого.
— Я тут покопался в старых бумагах, — сказал он. — В архиве районном, в газетах. Помнишь, я говорил про случай пятьдесят лет назад? Нашёл кое-что.
Он достал из стола пожелтевшую вырезку из газеты, подал Семёну. Тот прочитал заметку, напечатанную мелким шрифтом. В ней говорилось о том, что в деревне Горюхино пропали двое детей, брат и сестра, а через сутки нашлись дома, в собственной спальне. Дети не помнили, где были, но с того дня, как писала газета, в их доме стали происходить необъяснимые вещи.
— Что за вещи? — спросил Семён.
— То же, что у тебя, — ответил Сергей Иванович. — Холод в доме, странное поведение животных, дети перестали бояться темноты. И ещё, — он помолчал, — их мать говорила, что по ночам в спальне было слышно, как кто-то ходит. Лёгкие шаги, будто детские, но детей в комнате не было. Они спали в другой.
— И что с ними стало?
— Выросли. Переехали в город. Один из них, тот, что мальчиком был, потом в институте преподавал. Я с ним разговаривал лет десять назад. Он сказал, что ничего не помнит, но всю жизнь чувствует, что за ним кто-то смотрит. Не зло, нет. Просто смотрит.
Семён отложил вырезку.
— А он не говорил, что значит «смотрит»?
— Говорил. Сказал: как будто ты в лесу, а из-за деревьев на тебя смотрят. Не звери, не люди. Кто-то другой. И ты знаешь, что они есть, но не видишь их.
Семён поблагодарил, собрался уходить. На пороге Сергей Иванович остановил его.
— Семён, ты вот что. Не ищи ответов. Их нет. Или есть, но такие, которые тебе не понравятся. Живи как жил. Дети здоровы — и ладно.
Семён кивнул, вышел. На обратной дороге думал о том, что старик прав. Ответов нет. Есть только жизнь, которая продолжается, несмотря ни на что.
Дома его встретила Катя. Дети сидели за столом, делали уроки. Всё как всегда. Семён прошёл в спальню, сел на стул у окна, посмотрел на Мишкину тетрадь. Та самая, с незаконченным упражнением, лежала в стопке. Он открыл её. «Наступила золотая осень. Птицы улетают на юг». Больше ничего. Мишка так и не дописал то упражнение. Начал новое, в другой тетради. А эта так и осталась с этими двумя строчками.
Семён закрыл тетрадь, положил на место. Провёл рукой по подоконнику. Подоконник был сухой и тёплый. Он вздохнул с облегчением.
К вечеру Катя собрала ужин. Ели молча, но тишина не пугала — радио играло негромко, и в доме было уютно. После ужина Семён вышел на крыльцо покурить. Дети остались в доме. Он слышал, как они возятся, смеются, потом как Катя говорит им, чтобы шли мыть руки.
Он смотрел на небо. Над деревней висела луна, звёзды горели ярко. Ни одного облака. Семён закурил, выпустил дым, наблюдал, как он тает в вечернем воздухе.
Из дома вышла Ленка, подошла к отцу.
— Пап, ты чего?
— Так, сижу, — ответил он. — Иди в дом, прохладно.
— А ты?
— Я скоро.
Ленка не ушла. Она постояла рядом, потом сказала:
— Пап, а облако больше не прилетит?
Семён посмотрел на дочь. В её глазах не было страха, только любопытство.
— Не знаю, — сказал он. — А ты хочешь?
Ленка подумала, пожала плечами.
— Не знаю. Оно красивое было. Белое, круглое. Только холодно от него.
— Холодно?
— Ага, — Ленка зябко повела плечами. — Как зимой. Но потом тепло стало. А когда мы вернулись, опять тепло.
Семён хотел спросить ещё, но Ленка уже убежала в дом, услышав голос матери.
Он докурил, встал. Подошёл к окну спальни, заглянул внутрь. Дети сидели за столом, Ленка что-то рассказывала Мишке, тот слушал, улыбался. Катя хлопотала на кухне. Всё было хорошо.
Семён вошёл в дом, закрыл за собой дверь. На кухне пахло пирогами, Катя доставала из духовки противень.
— Садись ужинать, — сказала она.
— Я уже.
— С пирогом? Давай, садись.
Он сел. Катя налила чаю, положила пирог на тарелку. Дети прибежали, расселись. За столом было шумно, Мишка рассказывал что-то про школу, Ленка перебивала, Катя улыбалась. Обычный вечер, обычная семья.
Семён смотрел на них и думал о том, что, может быть, ничего страшного не случилось. Может, облако просто смотрело. И может, в этом не было ничего опасного. Просто кто-то или что-то хотело посмотреть, как живут люди в маленькой деревне в Кировской области. Посмотрело и ушло.
Он откусил пирог, запил чаем. За окном темнело, на небе зажигались звёзды. Ни одного облака.
Ночью Семён проснулся от того, что в спальне было холодно. Он сел на кровати, прислушался. В доме тихо. Встал, подошёл к окну в спальне детей, приоткрыл дверь. Дети спали. Мишка на спине, Ленка калачиком. Он посмотрел на форточку — закрыта. Провёл рукой по стеклу. Стекло было холодное. Не такое, какое бывает по ночам, а ледяное, будто за окном зима.
Он отдёрнул занавеску. На улице было тепло, летняя ночь, светила луна. А стекло под рукой оставалось холодным.
Семён постоял, глядя на детей. Они дышали ровно, спокойно. В комнате было тихо. Слишком тихо. Он подошёл к радио, которое Катя переставила из кухни в коридор, включил на самую малую громкость. Голоса зазвучали едва слышно, но тишина отступила.
Он вернулся в спальню, лёг. Катя спала, не просыпаясь. Семён закрыл глаза и долго лежал, слушая, как за стеной дышат дети, а из коридора доносится приглушённое радио.
Утром он встал, подошёл к окну. Стекло было тёплым. Он открыл форточку, впустил свежий воздух. Дети проснулись, завтракали, собирались в школу. Обычный день.
Семён вышел на крыльцо, закурил. Посмотрел на небо. Чистое, голубое, ни облачка. Он усмехнулся, стряхнул пепел.
В доме кричала Катя, собирая детей, Мишка спорил, что надел не ту рубашку, Ленка искала второй ботинок. Обычная суета, обычное утро.
Семён затушил папиросу, вошёл в дом. Жизнь продолжалась. И может быть, это было главное.
Он до сих пор иногда проверяет их тетради. Чернила сухие. Всё, как у людей. Но почему по ночам у них в спальне морозит форточку даже в июле, он так и не понял.
И, наверное, никогда не поймёт.