– Опять толстые, – Геннадий отодвинул тарелку. На ней лежали четыре пирожка. Золотистые, ровные, с хрустящей корочкой. Я лепила их два с половиной часа.
Восемь лет мы в браке. И восемь лет я каждый вечер стою у плиты. Не потому что люблю готовить. А потому что Геннадий без горячего ужина – не человек. Его слова, не мои.
– Начинки мало, – он ковырнул пирожок вилкой, разломил. – И перца не чувствую. Я же просил – острые. С перцем, с чесноком. Сколько раз повторять?
Я молча смотрела, как он выковыривает мясо из теста. Раскладывает по краю тарелки, будто сортирует мусор.
– Лен, ну серьёзно. Ты же умеешь нормально. Вот в прошлый четверг были – огонь. А сегодня что? Вода.
Прошлый четверг. Я тогда добавила целую столовую ложку жгучего перца. У меня потом изжога была до утра. Но ему понравилось.
– Может, сам попробуешь слепить? – я сказала это тихо, без вызова. Просто спросила.
Геннадий поднял голову. Посмотрел так, будто я предложила ему вышивать крестиком.
– Я? Пирожки? – он даже хмыкнул. – Лен, ты чего. Я на работе весь день. Прихожу – хочу нормально поесть. Это так сложно?
Он работает менеджером в строительной фирме. Сидит за компьютером. Я – бухгалтер в логистической компании. Тоже сижу за компьютером. Только я ещё и за продуктами, и за уборку, и за стирку, и за эти пирожки.
– Завтра сделай острые, – он встал из-за стола. – Нормальные. С перцем. Договорились?
Он не спрашивал. Он ставил в известность. Как всегда.
Я убрала тарелку, выбросила четыре нетронутых пирожка в ведро и начала мыть посуду. Руки пахли тестом. Ногти я уже давно не красила – всё равно облупится, пока леплю.
На следующий день я сделала острые. С двумя видами перца и чесноком. Геннадий съел три штуки, промычал что-то вроде «нормально» и ушёл смотреть телевизор. Спасибо не сказал. Впрочем, он его вообще редко говорит.
А я ещё сорок минут отмывала противень и тёрку.
Каждый день. Без выходных. Без перерывов. По три часа у плиты. Замесить тесто. Приготовить начинку. Слепить. Обжарить или запечь. Помыть. Семь дней в неделю, четыре недели в месяц. Восемь лет.
Я как-то прикинула: за неделю на одни только пирожки уходило около четырёх тысяч рублей. Мясо, масло, мука, специи. Восемнадцать тысяч в месяц – только на его ежедневный каприз. И это не считая остальной еды.
Но ладно деньги. Время. Двадцать один час в неделю. Почти как вторая работа. Неоплачиваемая.
Через неделю он перестал есть всё, кроме пирожков.
Я сварила борщ – хороший, на говяжьей кости, четыре часа томила. Поставила на стол. Геннадий сел, посмотрел в тарелку.
– А пирожки?
– Сегодня борщ, – я села напротив. – Наваристый, попробуй.
Он отодвинул тарелку. Встал. Открыл холодильник, покопался.
– Пирожков нет?
– Генн, я четыре часа борщ варила.
– Я борщ не просил.
Он взял хлеб. Два куска белого. Намазал маслом и ушёл в комнату. Четыре часа моего борща остались на столе. Я ела одна.
На следующий день он открыл кастрюлю с рагу, понюхал и закрыл.
– Лен, мы же договорились. Пирожки. Каждый день. Что тут сложного?
Я стояла у плиты в фартуке, который мне подарила свекровь на Восьмое марта. Белый, с надписью «Лучшая хозяйка». Я его ненавидела, но носила, потому что Валентина Петровна проверяла при каждом визите.
– Генн, я не могу каждый день лепить пирожки. Это три часа работы. Я устаю на основной.
– А я не устаю? – он повысил голос. – Я прихожу, хочу нормально поесть. Не рагу это, не кашу. Пирожки. Что, жена мужа накормить не может?
Он достал телефон, открыл калькулятор. Я думала, он что-то считает. Нет. Он показал мне экран.
– Вот, смотри. Я нашёл рецепт. Быстрые пирожки за тридцать минут. Вот же – тесто на кефире, начинка из фарша, обжарить на сковороде. Полчаса, Лена. Не три часа, а полчаса!
Тесто на кефире. Без расстойки. Без замешивания. Сухое, ломкое, безвкусное. Но ему же не тесто важно. Ему важно, чтобы каждый день.
Я взяла у него телефон, посмотрела на рецепт. Отдала обратно.
– Вот и сделай, – сказала я. – Там же полчаса.
Рита, моя подруга с работы, в обед послушала эту историю и поставила передо мной чашку чая.
– Лен, ты зарабатываешь больше него. Ты это понимаешь?
Я понимала. Моя зарплата – семьдесят восемь тысяч. Его – шестьдесят две. Но он почему-то считал, что кухня – моя территория. Безоговорочно.
– Он хоть яичницу умеет? – спросила Рита.
Я задумалась. За восемь лет совместной жизни Геннадий ни разу не подошёл к плите. Ни разу. Чайник – да. Микроволновку – да. Но плиту – нет.
– Не знаю, – ответила я честно.
– Вот это и ответ, – Рита отпила чай.
Вечером я достала калькулятор. Обычный, настольный, с большими кнопками. Положила на кухонный стол. Геннадий пришёл, увидел пирожки – острые, как он любит, – сел. Начал есть.
– Генн, – я села напротив. – Можно посчитаем?
– Что посчитаем?
– Три часа в день на готовку. Семь дней. Двадцать один час в неделю. В месяц – восемьдесят четыре часа. Это десять с половиной рабочих дней. Больше двух рабочих недель.
Он жевал.
– И продукты. Четыре тысячи в неделю только на пирожки. Восемнадцать в месяц.
– К чему ты это?
– К тому, что я работаю две работы. Одну – за зарплату. Вторую – бесплатно.
Он доел последний пирожок. Вытер рот салфеткой.
– Лен, ты моя жена. Это не работа. Это – семья.
Встал и ушёл. Калькулятор остался на столе. Рядом с крошками.
Свекровь приехала в воскресенье. Без предупреждения. Валентина Петровна вообще не признавала звонков заранее. «Я же мать, куда мне звонить».
Она вошла, сняла туфли, оглядела прихожую.
– Пыль на зеркале, – сказала вместо «здравствуй».
Я как раз накрывала на стол. Пирожки – острые, с чесноком и перцем – горкой на большом блюде. Салат. Чай.
Валентина Петровна села, взяла пирожок, откусила. Пожевала.
– Неплохо. Но Геннадий говорит, ты скандалишь из-за готовки?
Я поставила чашку на стол. Аккуратно, чтобы не стукнуть.
– Я не скандалю. Я попросила его иногда готовить самому.
– Мужа? Готовить? – Валентина Петровна посмотрела на меня так, будто я сказала неприличное. – Лена, ты что. Мой Гена – мужчина. Мужчины не стоят у плиты.
– А женщины стоят?
– Конечно! Жена для того и есть.
Геннадий сидел рядом. Ел пирожок. И улыбался. Потому что мама подтвердила то, что он говорил всегда.
– Лена, ты вот работаешь, – Валентина Петровна продолжала. – Но дом – это дом. Готовить, стирать, убирать – это женское. А деньги считать – это ты, конечно, горазда. Геннадий рассказывал, что ты ему калькулятор показывала. Стыд какой.
Я почувствовала, как щёки загорелись. Не от стыда. От злости.
– Валентина Петровна, – я сказала ровным голосом, – может, научите сына хоть воду кипятить? А то он за восемь лет к плите ни разу не подошёл. Даже чайник на газу не включал.
Тишина. Геннадий перестал жевать. Валентина Петровна положила пирожок на тарелку.
– Ты что себе позволяешь?
– Правду, – я ответила. – Он не умеет готовить вообще. Ни яичницу, ни макароны. Ничего. Даже картошку почистить не сможет, потому что ни разу не пробовал. Вы его так воспитали, Валентина Петровна. Только на этом воспитании теперь я работаю две смены.
Свекровь встала. Губы побелели. Геннадий смотрел в тарелку.
– Гена, пойдём, – Валентина Петровна взяла сумку. – Тут нас не уважают.
Они ушли через десять минут. Геннадий не сказал ни слова. Только в дверях обернулся.
– Зря ты так, Лена. Зря.
Я осталась одна с горой пирожков на столе. Горячих, острых, с хрустящей корочкой. Никто их не ел. Я взяла один, откусила. Вкусно. На самом деле вкусно. Но во рту было горько, и не от перца.
Я собрала со стола. Вымыла посуду. Вытерла зеркало в прихожей – то, на котором Валентина Петровна нашла пыль.
Вечером Геннадий вернулся. Разулся молча. Прошёл в кухню. Открыл холодильник, достал пирожок, съел холодным. Ничего не сказал.
Наутро, перед уходом, бросил:
– Или готовишь как положено – каждый день, без этих твоих подсчётов и выступлений. Или я вообще не понимаю, зачем мне такая жена.
Не «нам», а «мне». Не «зачем нам так жить», а «зачем мне такая жена». Как будто я – предмет. Функция. Печь для пирожков.
Он ушёл на работу. Я стояла в кухне. Фартук «Лучшая хозяйка» висел на крючке у двери. Тетрадка с рецептами – мамина, толстая, с засаленными страницами – лежала на полке. Я открывала её каждый вечер восемь лет. Каждый. Вечер. Восемь. Лет.
Я закрыла тетрадку. Положила обратно на полку. Сняла фартук и сложила его в ящик комода. В тот, где лежат вещи, которые я не ношу.
И не пошла на кухню.
Совсем.
Первый день Геннадий пришёл с работы, заглянул на кухню. Плита холодная. Пусто.
– Лен, ужин где?
– Я не готовила.
– Почему?
– Не хочу.
Он постоял. Потоптался. Открыл холодильник – там молоко, яйца, масло, овощи. Закрыл. Пошёл заказывать доставку. Пришла пицца. Он ел один в комнате.
На второй день – то же самое. Холодная плита. Я пришла с работы, заварила себе чай, сделала бутерброд с сыром. Сидела на кухне, читала книгу. Геннадий стоял в дверном проёме.
– Лена, ты серьёзно?
– Абсолютно.
– Это шантаж.
– Это отдых. Первый за восемь лет.
Он развернулся. Хлопнул дверью. Через полчаса я услышала, как он звонит матери. Говорил тихо, но стены в нашей квартире тонкие.
– Мам, она не готовит. Вообще. Нет, не поругались. Просто не готовит. Да, и пирожки тоже. Ничего не готовит.
Валентина Петровна перезвонила мне через пять минут.
– Лена, ты в своём уме? Муж голодный, а ты – книжку читаешь?
– Валентина Петровна, у Геннадия две руки и работающая плита. И интернет с рецептами. Тот самый рецепт на полчаса, который он мне показывал.
– Ты издеваешься?
– Нет. Я устала.
Она бросила трубку.
Третий день. Четвёртый. Пятый.
Геннадий покупал готовую еду. Сосиски, которые варил в электрочайнике – я видела пятна жира на стенках. Лапшу быстрого приготовления. Бутерброды с колбасой.
На шестой день он попытался пожарить яичницу. Я была дома, слышала. Треск масла. Потом запах горелого. Потом ругань. Потом звук открывающегося окна.
Он вышел из кухни с тарелкой. На ней лежало нечто бурое, местами чёрное. Белок прилип к сковороде, желток растёкся.
Геннадий сел за стол в комнате. Ел молча. Не поднимал глаз.
Мне стало его жалко. На секунду. Ровно на секунду, потому что потом я вспомнила те четыре пирожка, которые он ковырял вилкой. «Толстые. Начинки мало. Перца не чувствую.» Два с половиной часа моего времени – в мусорное ведро. И жалость ушла.
Седьмой день. Он не заказывал доставку. Пришёл с работы с пакетом из «Пятёрочки». Я увидела через полиэтилен: булки, сосиски в тесте, два пирожка с капустой в прозрачной коробке.
Магазинные пирожки. Мятые, бледные, с толстым тестом.
На восьмой день я пришла с работы. Геннадий сидел на кухне. На столе – открытая упаковка магазинных булок. Сладких, с маком. Он жевал молча. Крошки на рубашке. Чайник остыл – значит, сидел давно.
Я прошла мимо. Заварила себе свежий чай. Достала из шкафа крекеры. Сидела за тем же столом напротив него.
Он не смотрел на меня. Жевал булку. Запивал холодным чаем.
Я ждала, что он скажет что-нибудь. «Давай поговорим.» Или «Ладно, я понял.» Или хотя бы «Лена, хватит.»
Не сказал.
Просто жевал.
Я допила чай, вымыла свою чашку и ушла в комнату. Взяла книгу. Тетрадка с рецептами так и лежала на полке. Закрытая.
На девятый день Геннадий не покупал еду. Вообще. Пришёл с работы, переоделся, сел на кухне. Сидел.
Я зашла попить воды. Он сидел за пустым столом.
– Лен, – он сказал. Тихо. Без требования в голосе. Первый раз за все эти дни.
– Что?
– Ты правда больше не будешь готовить?
Я налила воды. Выпила. Поставила стакан в раковину.
– Не знаю, – ответила я честно.
– Совсем не знаешь?
– Генн, ты мне восемь лет говорил, что пирожки толстые. Что борщ не просил. Что рагу – не еда. Что я для того и жена. Ты мне сказал «зачем мне такая жена». За восемь лет ты ни разу не сказал спасибо. Ни разу. Я считала.
Он молчал. Барабанил пальцами по столу – привычка, которая раньше казалась мне забавной, а теперь раздражала до зубной боли.
– Я не обязана готовить, – я продолжила. – Я не кухарка. Я зарабатываю больше тебя. Я убираю, стираю, хожу за продуктами. И когда я три часа стою у плиты, а ты выбрасываешь это в ведро, потому что «начинки мало», – я не хочу больше.
Он перестал барабанить.
– И что теперь? – спросил он.
– Теперь – ты решаешь. Либо учишься готовить сам, либо мы оба покупаем готовое, либо ты находишь другое решение. Но я к плите на восемь часов в неделю ради «нормально» и «опять толстые» больше не встану.
Он встал. Вышел.
Я осталась одна на кухне. Тихо было. Только холодильник гудел. Плита была холодной уже девять дней. И мне было странно – не плохо, не хорошо, а именно странно. Восемь лет я заходила в эту кухню и первым делом включала конфорку. А сейчас стою, пью воду и ничего не готовлю. И мир не рухнул.
Вечером Рита написала: «Ну что, жив?» Я ответила: «Жив. Булки жуёт». Рита прислала смеющийся смайлик.
Но мне было не смешно. Потому что Геннадий в ту ночь лёг спать на диване. Не демонстративно, просто молча. Взял подушку и ушёл.
Прошло две недели.
Готовить я так и не начала. Геннадий покупает еду в кулинарии у метро. Каждый вечер – контейнер с чем-нибудь. Котлеты с пюре. Плов. Макароны. Ест молча, в кухне, один.
Свекровь звонит ему каждый день. Мне – больше не звонит. Геннадий после её звонков ходит по квартире мрачный, но ничего не говорит.
Мне Рита передала, что Валентина Петровна рассказывает знакомым: «Невестка совсем с ума сошла. Мужа не кормит. Это же не женщина – это наказание.»
А я прихожу с работы, завариваю чай, делаю себе салат или бутерброд, сажусь с книгой. Ногти покрасила – впервые за три года. Тёмно-красные. Красивые.
Фартук так и лежит в комоде. Тетрадка с рецептами – на полке. Закрытая.
Геннадий вчера впервые за две недели сказал мне полноценное предложение. Не «ужин где». Не «опять толстые». Он сказал:
– Лен, там в кулинарии пирожки с мясом. Нормальные. Хочешь, возьму тебе?
Я кивнула. Он принёс. Мы ели за одним столом. Молча. Но за одним.
Пирожки были магазинные. Пресные, с толстым тестом. Генн жевал и не морщился. Не говорил «толстые». Не говорил «начинки мало».
Просто жевал.
А я сидела напротив и думала: перегнула я или нет? Может, надо было поговорить по-другому. Может, не так резко. Может, не на девять дней, а на два.
Но потом вспоминала: восемь лет. Двадцать один час в неделю. «Зачем мне такая жена.» Ни одного «спасибо».
И не знала, что думать.
Скажите – я перегнула? Или он сам всё это заслужил? А вы бы как поступили?
Поделитесь в комментариях, интересно узнать ваше мнение!
Поставьте лайк, если было интересно.