Любовь Ивановна стояла в прихожей, бережно укладывая в небольшую дорожную сумку купальник, резиновые тапочки и тот самый дорогой крем для лица, который она купила себе с отпускных. Женщине в пятьдесят пять лет для счастья нужно не так уж много: чтобы спину не ломило, чтобы в квитанциях за коммуналку не было лишних нулей, и чтобы хотя бы два дня в году можно было принадлежать самой себе.
Ее план на выходные был безупречен. Путевка в пригородный санаторий «Тихие сосны» на двое суток была оплачена еще зимой. Там ее ждали хвойный воздух, кислородные коктейли, массаж воротниковой зоны и, самое главное, полное, звенящее отсутствие необходимости стоять у плиты. Любовь Ивановна предвкушала, как будет лежать в номере, щелкать пультом от телевизора и не думать о том, что сыр в холодильнике покрылся подозрительной испариной, а на балконе третий год плачет по свалке старый лыжный ботинок.
Щелкнул замок. На пороге возник ее супруг, Виктор. Возник не просто так, а с триумфальным выражением лица, с каким обычно римские полководцы въезжали в покоренный город. В одной руке он держал свой неизменный кожаный портфель, помнящий еще Брежнева, а в другой — тощий целлофановый пакет из супермаркета «У дома».
— Так, Любаша, — громогласно возвестил Виктор, скидывая ботинки так, что один улетел под пуфик, а второй остался сиротливо лежать на проходе. — Отмени свои планы на вечер. К нам гости едут, будешь стол накрывать.
Любовь Ивановна замерла. В воздухе запахло грозой, хотя за окном стоял ясный пятничный вечер.
— Какие гости, Витя? — максимально ровным голосом, в котором, впрочем, уже начали звенеть металлические нотки, спросила она. — У меня электричка через полтора часа. Я в санаторий еду. Мы это обсуждали.
— Да подождет твой санаторий! — отмахнулся муж, проходя на кухню и плюхая свой пакет на чистую, только что протертую столешницу. — Там делов-то — перенести на недельку. А тут такое дело: Егорка проездом в наших краях! С женой!
У Любови Ивановны слегка дернулся левый глаз. Троюродный брат Виктора, Егор из Вологды, был личностью легендарной. Это был тот самый тип родственников, которые материализуются из воздуха исключительно в моменты вашей финансовой нестабильности. Егор обладал уникальной способностью приходить в гости с пустыми руками, съедать недельный запас провизии, выпивать все, что горит, и уходить, жалуясь на изжогу. А недавно, как доносила семейная разведка, пятидесятилетний Егор развелся и женился на некой Милане — двадцатидвухлетней девице с губами уточкой, которая питалась исключительно семенами чиа и презрением к окружающим.
— И надолго эта делегация? — процедила Любовь Ивановна, опираясь о дверной косяк.
— На все выходные! — радостно гаркнул Виктор, доставая из холодильника надпитую бутылку кефира и прикладываясь к ней прямо из горла. — Они машину какую-то тут присматривают. Жить у нас будут. Я им сказал: «Приезжайте, братуха, моя Любаша такой стол закатит — пальчики оближешь!». Так что давай, разворачивай полевую кухню. Мясо там сделай, салатиков настрогай, ну, как ты умеешь. Чтобы перед молодой женой Егорки в грязь лицом не ударить.
— Витя, — Любовь Ивановна глубоко вдохнула, напоминая себе, что за нанесение тяжких телесных у нас в стране все еще предусмотрена ответственность. — Во-первых, путевка невозвратная. Это значит, что мои денежки сгорят синим пламенем. Во-вторых, до зарплаты у нас осталось ровно три тысячи двести рублей. Ты ведь на прошлой неделе свой аванс вложил в тот чудо-массажер для шеи, который теперь валяется на шкафу. На какие шиши я должна «закатывать стол»?
— Ой, ну вечно ты начинаешь! Счетовод-любитель, — поморщился муж. — Я же мужик, я добытчик. Я всё предусмотрел! Вон, в пакете продукты. Я сам в магазин зашел.
Любовь Ивановна с подозрением подошла к пакету. Наш отечественный мужчина в супермаркете — это вообще отдельный вид искусства. Он может пойти за хлебом, а вернуться с набором для зимней рыбалки и банкой маслин по акции, напрочь забыв про хлеб.
Она открыла пакет. Внутри сиротливо лежали:
- Пачка самых дешевых макарон категории «Г», которые при варке обычно превращаются в монолитный клейстер.
- Баночка консервированной кукурузы.
- Один вялый, сморщенный огурец, повидавший жизнь.
- И гвоздь программы — гигантский, каменный от многолетней заморозки минтай. Рыбина была покрыта таким слоем льда, что ею можно было колоть орехи или обороняться от грабителей в темном переулке. Из-под ледяного панциря на Любовь Ивановну смотрел один мутный рыбий глаз, в котором читалась вся скорбь мирового океана.
И, конечно же, на дне пакета покоилась бутылочка весьма недешевого коньяка. Для себя и братухи.
— Вот! — гордо ткнул пальцем Виктор в этот натюрморт. — Рыбу запечешь, макароны по-флотски сварганишь, ну там, овощи порежешь. Что тебе стоит? Ты ж хозяйка! А мы пока с дороги посидим, пообщаемся. Давай, Люба, шевелись, они через пару часов будут.
Любовь Ивановна молчала. В ее голове проносились картины одна живописнее другой. Вот она, отменив долгожданный отдых, в мыле и халате, пытается ножовкой распилить этого ледяного ихтиозавра. Вот Егор громко чавкает, рассказывая бородатые анекдоты, а Милана брезгливо ковыряет вилкой макаронный ком, спрашивая, нет ли у них растительного молока и безглютеновых хлебцев. А Виктор сидит во главе стола, разливает коньяк и снисходительно похлопывает ее, Любу, по бедру: «Подлей-ка нам еще чайку, мать».
А цены сейчас в магазинах такие, что зайти в мясной отдел — это как в музей сходить. Посмотрел на вырезку, вздохнул, духовно обогатился и пошел домой грызть сухари. И вот ради этого цирка шапито она должна пожертвовать своим здоровьем и своими деньгами?
Многие женщины на ее месте устроили бы скандал. Начали бы кричать, бить тарелки, припоминать мужу все его прегрешения, начиная с 1998 года. Но Любовь Ивановна была не просто женщиной. Она была женщиной, постигшей дзен советской закалки. Она понимала: криком ничего не решишь, только нервы потреплешь. Мужскую логику можно сломать только еще более изощренной женской хитростью.
Внезапно ее лицо преобразилось. Гневная складка между бровей разгладилась, губы растянулись в ласковой, понимающей улыбке. Такой улыбкой обычно улыбаются санитары в психиатрической клинике, когда пациент уверяет их, что он Наполеон.
— Знаешь, Витенька, — пропела она медовым голосом. — А ведь ты прав. Что это я эгоистка такая? Семья — это святое. Кровные узы!
Виктор аж поперхнулся воздухом от неожиданности. Он-то уже приготовился к глухой обороне, к упрекам про деньги, а тут — полная и безоговорочная капитуляция.
— Ну вот, — довольно крякнул он, расправляя плечи. — Давно бы так. Умница ты моя.
— Конечно-конечно, — хлопотала Любовь Ивановна, доставая из пакета ледяную глыбу минтая и аккуратно кладя ее на самое красивое, праздничное блюдо с золотой каемочкой. — Я всё организую. Стол будет — закачаешься. Твой Егор с Миланой надолго запомнят этот прием.
Она развернулась и, напевая себе под нос веселый мотивчик из старой комедии, направилась в спальню. Виктор, чувствуя себя абсолютным победителем в этой семейной схватке, пошел в зал, плюхнулся на диван, включил телевизор и принялся чесать живот, в ожидании, когда из кухни потянутся ароматы праздничного ужина.
Он лежал и думал, какой он все-таки молодец. Как ловко он поставил на место жену. Мужик сказал — мужик сделал!
Но расслабленный и самодовольный муж и представить не мог, что прямо в эту минуту его благоверная не чистила картошку. Она сидела на краю кровати, застегивала молнию на своей дорожной сумке и быстро набирала номер телефона в своем смартфоне. Гудок, второй...
— Алло, Зинаида Михайловна? — негромко, но очень радостно произнесла Любовь Ивановна. — Здравствуйте, дорогая! Это Люба беспокоит. Слушайте, у меня к вам потрясающее предложение на сегодняшний вечер...
А Виктор и представить не мог, что его тихая Любаша уже не просто «всё поняла», а подготовила ответный удар такой мощности, от которого содрогнется весь подъезд. Читайте неожиданную и яркую развязку истории — о том, как одна телефонная книга превратила званый ужин в настоящий театр абсурда!