Я заметила это в среду вечером.
Стояла у раковины и мыла сковородку — ту самую, тяжёлую, чугунную. Мыла и слышала из комнаты смех: Виталий смотрел что-то, хохотал над репликой. Хорошо смеялся. Легко. Как человек, у которого нет никаких сковородок.
Я поставила её сушиться и посмотрела на руки. Красные. Немного потрескавшиеся у суставов. Не от болезни — от воды, от средства для посуды, от семи лет привычки.
Мы оба работаем. Мы оба устаём. Только после работы он ложится на диван, а я иду на кухню. Я никогда не называла это несправедливым вслух — просто так вышло, мне проще самой, чем объяснять. «Проще сделать самой» — это фраза, которая незаметно становится образом жизни. А потом стоишь с красными руками у раковины и понимаешь, что стала обслуживающим персоналом в собственном доме.
В ту ночь, пока Виталий спал, я написала подруге.
«Маш. Я устала. Приеду?»
«Жду», — ответила она.
Утром в пятницу я собрала сумку. Небольшую — свитер, джинсы, книга, зарядка. Зашла в спальню, посмотрела на спящего мужа. Потом взяла листок и написала:
«Виталь, уехала к Маше — отдохнуть. Когда вернусь — не знаю. Не волнуйся. К.»
Положила на кухонный стол, придавила солонкой. Дверь закрыла тихо.
В лифте смотрела на свои руки в варежках и думала: я не ухожу от него. Я ухожу к себе. Это разные вещи.
Виталий нашёл записку в половину десятого, когда вышел на кухню за кофе.
Прочитал. Перечитал.
«Когда вернусь — не знаю».
Он поставил листок обратно под солонку и несколько секунд просто стоял. Потом его накрыло.
Как это — не знаю? Как это — уехала? Без разговора, без предупреждения, просто — записка и пустая вешалка в прихожей? Он что, должен теперь один тут сидеть? А есть он что будет? А дом? Ей вообще в голову ударило что-то — или это просто каприз, гормоны, усталость, которую можно было решить нормальным разговором?
Он набрал её номер. Она ответила.
— Катя, ты с ума сошла? — он не кричал ещё, но был близко. — Как так можно — записку на стол и всё? Ты вообще думала головой? О семье думала? Обо мне?
— Виталь, я просто…
— Это безответственно! Это — знаешь как называется? Бросить мужа, дом, всё — и уехать! Я узнаю об этом из бумажки под солонкой!
— Ты спал, я не хотела…
— Ты должна была разбудить! Это — семья, Катя! Семья так не работает!
Она помолчала.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Мы поговорим, когда я вернусь.
— А когда ты вернёшься?!
Но она уже положила трубку.
Первые два дня Виталий держался на остатках того, что было в холодильнике — какие-то котлеты, кусок сыра, половина супа в кастрюльке. К вечеру второго дня холодильник смотрел на него с пустым осуждением.
На третий день он решил приготовить яичницу. Поставил сковородку, разбил яйца, пошёл почистить зубы — «секунда же». Вернулся через четыре минуты. Яичница была чёрная по краям, резиновая в середине и пахла горелым ещё часа два.
Он съел её. Не потому что было вкусно. Потому что больше ничего не было.
Вопрос с завтраком он в итоге закрыл бутербродами. Хлеб, колбаса, сыр — нарезать, положить сверху, съесть над раковиной. Быстро, без посуды, почти без мыслей. К концу недели ему казалось, что он немного округлился — джинсы застёгивались чуть туже. Потом взвесился. Плюс пять килограммов за девять дней. Бутерброды своё дело знают.
В обед он ходил в столовую у работы. Раньше никогда туда не ходил — Катя всегда что-то собирала с собой, контейнер с едой, «поешь нормально». Он брал контейнер и ел, не особо думая откуда он берётся. Теперь — столовая. Комплексный обед: борщ с жирной пенкой, котлета из непонятного, компот из сухофруктов. После каждого такого обеда у него была изжога. Он запивал антацидом и думал — а Катины котлеты с картошкой никогда так не делали. Никогда.
Ужинал дома. Бутерброды и полуфабрикаты из морозилки — пельмени, блинчики с мясом, какие-то наггетсы, которые он раньше в глаза не видел, но они просто были в морозилке. Разогревал в микроволновке. Изжога после такого ужина провожала его до самого утра. Он лежал в темноте, смотрел в потолок и думал о том, что желудок — орган, который умеет высказывать своё мнение.
На четвёртый день он позвонил снова. Она взяла трубку.
— Катя, послушай, я понимаю, ты устала, но это уже слишком. Ты взрослый человек. У нас семья. Нельзя просто взять и уехать.
— Виталь…
— Нет, ты послушай! У меня рубашки кончились! Все грязные! Я сегодня надел мятую, потому что поглаженных нет! Где гладить вообще — утюг я нашёл, но он как-то не так работает, по-моему!
— Утюг включается кнопкой сбоку…
— Я знаю как включается! Я про то, что это не моя работа! Я зарабатываю деньги! Почему я вообще должен разбираться с утюгом?!
Она ничего не ответила.
— Алло? Катя?
Но в трубке уже были короткие гудки.
Он посмотрел на экран. Перезвонил. «Абонент недоступен». Ещё раз. «Абонент недоступен».
Она его заблокировала.
Он сидел с телефоном в руке и чувствовал такую злость, что даже изжога на секунду отступила.
На пятый день он всё-таки постирал рубашки. Заодно бросил туда свитер — серый, любимый — и несколько белых футболок. Логика была железная: всё равно стирать, чего нескольким циклам гонять.
Когда открыл машину — рубашки каким-то образом выжили, но на них был ворс — серый пух со свитера, который не стряхивался ни рукой, ни щёткой. Он перестирал всё ещё раз. Ворс остался.
К концу недели в коридоре стояла корзина с грязным бельём высотой примерно по колено. Он смотрел на неё каждое утро. Корзина смотрела в ответ.
Посуду он мыл раз в два дня — когда уже совсем некуда было ставить. Кружку перестал мыть вообще: просто ополаскивал водой и снова наливал кофе. «Всё равно же горячее, убивает бактерии» — успокаивал он себя. В это он не очень верил, но кружку всё равно не мыл.
На полу в комнате лежал слой пыли, который уже не пыль, а скорее покрытие. В коридоре — следы с улицы, засохшая грязь, которую он приносил каждый день и не вытирал. Обувь стояла нечищеная, в разводах. Дома было неуютно — то самое слово. Не страшно, не грязно даже в смысле антисанитарии, просто неуютно, как будто из квартиры вынули что-то невидимое, но важное. Он приходил домой и не хотел тут сидеть. Включал телевизор, но не смотрел. Ложился рано, потому что делать было нечего, а делать нечего потому что кругом был такой вид, от которого отдыхать не получалось.
Она вернулась на девятый день.
Позвонила заранее: «Еду домой». Он разблокировал её за день до этого — просто написал: «Ладно. Возвращайся». Как будто делал одолжение.
Она открыла дверь ключом. Остановилась в прихожей.
Слой грязи на полу. Обувь в разводах. Запах — какой-то тяжёлый, смешанный, нежилой. Она прошла на кухню. Посуда в раковине. Крошки на столе. Стойкий запах горелого — видимо, та самая яичница до сих пор жила в воздухе. Она заглянула в комнату. Пыль на полках. Плед скомкан. На полу — несколько пар носков, журнал, пустая упаковка из-под пельменей.
Слёзы подкатили сами — не от горя, а от какого-то острого, почти физического ощущения. Вот это всё — это теперь ей разбирать. Это она сейчас будет тереть, мыть, стирать, складывать. Снова. Как будто девяти дней не было.
— Приехала наконец, — Виталий вышел из спальни. — Я уже думал, ты совсем пропала. Слушай, тут конечно... ну, накопилось немного. Ты не могла бы сначала на кухне разобраться, я есть хочу нормально уже, надоели эти столовые и бутерброды...
Катя смотрела на него.
— Ты понимаешь, что тут произошло? — спросила она.
— Ну, я немного запустил, да. Работа, то-сё, некогда было…
— Девять дней, Виталь. Девять дней — и вот это. — Она обвела рукой квартиру. — Это девять дней. А я — семь лет.
— Кать, ну не надо сейчас…
— Ты позвонил мне, кричал, что я безответственная. Что бросила семью. Что тебе не предупреждают о таком. — Она говорила ровно, без крика. — Я записку оставила. Ты орал на меня за то, что уехала отдохнуть. За то, что не сказала точную дату возвращения. Ты орал — я слушала и чувствовала себя виноватой. Как всегда.
— Ну это другое…
— Ничего не другое. — Она прошла в спальню, достала из шкафа большой чемодан. — Ты не спросил ни разу — почему я уехала. Не спросил, как я. Не сказал — я скучал, приезжай. Ты сказал — приготовь поесть.
Виталий смотрел на чемодан.
— Ты куда?
— В гостиницу.
— Катя, не дури. Приехала — и снова уезжаешь? Это вообще нормально?
— Нормально — это когда двое ведут общий дом. — Она застёгивала чемодан, не глядя на него. — Когда один человек не превращается в прислугу, которую не видят и не слышат. Мне нужно подумать. Тебе, наверное, тоже.
— О чём мне думать?! Всё было нормально!
Катя подняла чемодан. Посмотрела на него — спокойно, без злости, с какой-то усталой ясностью в глазах.
— Именно это и есть проблема, Виталь, — сказала она. — Что тебе было нормально.
Она вышла. Дверь закрыла тихо — как в первый раз.
В гостинице был маленький номер с чистой постелью и видом на осенний город. Катя сидела у окна с кружкой чая — чистой кружкой, из которой пила только она — и смотрела на огни внизу.
Маша написала: «Как ты?»
Она подумала, что ответить.
«Тихо,» — написала она наконец. «Странно тихо. Но хорошо.»
Она смотрела на свои руки. Трещины на костяшках начали затягиваться — за девять дней без чугунных сковородок и хозяйственного мыла. Совсем немного, но затянулись.
Что будет дальше — она не знала. Может, он позвонит и скажет что-то настоящее. Может, не позвонит. Может, поймёт — через неделю, через месяц, через полгода. А может, так и не поймёт: есть люди, которым недостаточно даже пяти килограммов и изжоги до утра.
Она не знала, каким окажется её муж.
Но она точно знала одно: возвращаться прислугой она больше не будет. Ни в этот дом, ни в какой другой.
За окном горели огни. Чай был горячий. Руки — её собственные, и они потихоньку заживали.
