Галина Климова
Вы помните звук ночного плеска фонтана Треви, запах кофе на пьяцца Навона, улочки римского гетто, даже если никогда не были в Вечном городе.
Есть в мире города, в которых даже если не был – знаешь все. И Рим в этом личном списке нередко первый. Благодаря книгам, фильмам, картинам и даже учебникам истории Рим существует в воображении так же, как и в реальности. Эти два полюса тесно переплетены и неразделимы. И, возможно, Рим мифов и иллюзий даже более реален, чем идентифицируемый на картах.
О Риме невозможно просто рассказать. Любое описание города уходит в пласты предшествующих образов и тестов. И дело не только в аллюзиях или цитатах, которые автор делает намеренно. Дело в интертекстуальности в целом – свойстве любого теста, в том числе кинематографического, вступать в диалог с другими. И эта связь возникает прежде всего в глазах смотрящего и читающего. Наш культурный опыт позволяет увидеть отсылки, которые не были задуманы, особенно в Риме.
Историческая многослойность города, в котором руины великой империи переплетены с мадоннами высокого Возрождения и бетонными фантазиями футуризма и деконструктивизма, формирует две достаточно устойчивые традиции представления Рима в кинематографе – исторического и современного. Первая предлагает историю славы или упадка классического образца, вторая исследует контраст между красотой древности и изъянами современности.
Но есть еще взгляд на Рим извне и изнутри. Традиция итальянского иногда даже римского Рима появляется уже в первых опытах итальянского кинематографа от «Взятия Рима» Филотео Альберини (1907) и дантевского «Инферно» (1911). Но неореализм открыл более сложный и кинематографически более богатый Рим. Живой и израненный город в оккупации глазами его уроженца Роберто Росселлини. «Рим, открытый город» (1945) дышит, сопротивляется, страдает вместе со своими жителями. В «Похитителях велосипедов» (1948) не-римлянин Витторио Де Сика создает пронзительный портрет послевоенного города рабочих кварталов, окраин и социальных контрастов.
А потом был Феллини… Еще, конечно, Пазолини и Антониони, и …
Но Рим Феллини знают все, даже те, кто никогда не смотрел его фильмы. Ну как минимум все помнят купание Аниты Экберг. Это грустный и задорный, прекрасный и омерзительный, живой и мертвый, вечный и эфемерный Город. Теперь флер величия и печали сквозит во взгляде многих режиссеров, прежде всего, Соррентино.
Извне Рим выглядит яркой открыткой. «Римским каникулам» даже на черно-белой пленке удалось создать город-сказку, романтическую мечту ярче байроновской.
«Рим! Родина! Земля моей мечты!
Кто сердцем сир, чьи дни обузой стали,
Взгляни на мать погибших царств – и ты
Поймешь, как жалки все твои печали.»
И Голливуд не изменяет себе. Сочная картинка – таким мы видим Рим и в триллере «Талантливый мистер Рипли», и даже в боевике «Агенты А.Н.К.Л.». Что уж говорить о море романтических историй.
Не голливудский и не итальянский Рим знаком большинству из нас хуже. Но и его отголоски всплывают в наших интертекстуальных прогулках. Бразилец Глаубер Роша исследует оборотную сторону туристического рая («Claro, 1975). А британец Питер Гринуэй предлагает архитектурные метафоры («Живот архитектора», 1987).
Голливудский/неголливудский Вуди Аллен попытался соединить взгляды извне и изнутри, а вот какой Рим у него случился – кинематографическое клише или культурная многослойность решать вам.
Возможно, именно поэтому кинематографический Рим вечен. Он существует сразу в нескольких режимах: как историческая сцена, как туристическая мечта, как пространство социальной драмы и как архив культурных образов. Каждый режиссер извлекает из этого архива свой Рим, а каждый зритель достраивает увиденное собственным опытом. Так город превращается в бесконечный текст, где античность, модерн, меланхолия, красота и распад продолжают спорить друг с другом у нас на глазах.