— Опять по салонам бегала, пока мой сын на трех работах "жилы" рвет?! — голос Зинаиды Павловны ударил мне в спину, едва я успела разуться.
Она стояла в узком коридоре, загораживая проход на кухню. Свекровь открыла входную дверь своим ключом, который так и остался торчать в замочной скважине. Я вернулась после работы, мечтая только о мягком диване, но вместо этого получила очередной допрос с пристрастием.
В зале бормотал телевизор. Мой муж Максим даже не попытался выйти и поздороваться. Он всегда так делал — притворялся, будто не слышит, когда его мать приходила наводить свои порядки в нашей квартире.
Зинаида Павловна схватила меня за запястье, бесцеремонно разглядывая свежий маникюр. Мой родной отец оплачивал мне эти мелочи, видя, что я экономлю на всем подряд, пока Максим строит из себя великого добытчика. Но свекрови правду было не доказать. Для нее я была исключительно хищницей, вытягивающей из ее бедного мальчика последние копейки.
— Ты посмотри на нее! — не унималась она, отпуская мою руку. — У Максюши уже синяки под глазами от усталости, он свету белого не видит, а ты все деньги на свои когти спускаешь! Разоряешь мужика!
Она резко выдернула связку ключей из замка и потрясла ей перед моим лицом.
— Я мать! Я имею полное право проверять, куда уходят заработки моего ребенка! Бессовестная ты девка.
Обычно в такие моменты я начинала оправдываться, но сегодня решила. Я больше не собиралась играть в эту игру.
Я протянула руку и спокойно забрала ключи из ее пальцев. Она даже не сопротивлялась, настолько не ожидала от меня этого простого жеста.
— Вы совершенно правы, Зинаида Павловна, — ровным тоном произнесла я, открывая верхний ящик обувной тумбочки. — Ваш сын действительно не видит белого света. И деньги из семьи уходят огромные. Только мои ногти тут ни при чем.
Я достала плотный белый конверт, который вытащила из почтового ящика. Это было уже третье письмо за месяц, но первое — с пугающей красной печатью «Досудебная претензия».
Я вытащила сложенный лист и протянула ей.
— Читайте. Вслух.
Свекровь смерила меня презрительным взглядом, достала из кармана кофты очки в роговой оправе и повесила их на нос.
В прихожей было слышно только звуки новостей, которые соседка любила смотреть на очень высокой громкости. Зинаида Павловна начала бегать глазами по строчкам. Сначала она нахмурилась, потом ее руки мелкой дрожью передали вибрацию бумажному листу. Он зашуршал в воздухе.
— Спербанк... — пробормотала она. — Тридцать процентов годовых... Задолженность один миллион двести тысяч...
Она подняла на меня совершенно потерянный взгляд. Глаза за линзами очков казались огромными и испуганными.
— Да... Больше миллиона, — чеканя каждое слово, повторила я. — Оформлены на вашего сына. На какие-то мутные инвестиции и ставки. Все выписки у меня в сумке.
В этот момент в коридор, шаркая тапочками, наконец-то вышел Максим. Увидев в руках матери бумагу с красной печатью, он судорожно сглотнул.
— Мам, это ошибка, — попытался сказать он, но голос его захрипел. — Это сбой в банковской системе, я завтра поеду разбираться...
Зинаида Павловна медленно сняла очки. Она не стала кричать на меня. Она даже не стала защищать его, как делала всегда. Вместо этого она тяжело оперлась рукой о дверной косяк и посмотрела на сына так, словно видела его впервые в жизни.
— Максюша, — выдохнула она, и в этом звуке было столько неприкрытого ужаса, что мне на секунду стало не по себе. — Какие инвестиции? Ты же сказал, что тебе нужны деньги на открытие шиномонтажки...
Максим попятился назад, упершись спиной в стену коридора.
— Какой шиномонтажки? — не поняла я, переводя взгляд с мужа на свекровь.
Зинаида Павловна судорожно втянула воздух. Ее руки дрожали так сильно, что она выронила очки. Они с глухим стуком упали на придверный коврик.
— Он пришел ко мне весной, — заговорила она, глядя в одну точку на обоях. — Сказал, что нашел шикарное помещение под бизнес. Но банки ему отказывают из-за какой-то старой просрочки. Просил помочь. Умолял.
Максим закрыл лицо руками.
— Я написала дарственную на дачу, — произнесла свекровь, и каждое слово давалось ей с трудом. — На нашу семейную дачу. Чтобы он мог заложить ее в банк как собственник. Он клялся, что это формальность на полгода. Что бизнес пойдет, и он все выплатит.
Я смотрела на своего мужа и понимала, что совершенно не знаю человека, с которым прожила больше года. Он не просто влез в колоссальные долги. Чтобы отыграться в своих сомнительных финансовых пирамидах, он лишил собственную мать единственного ценного имущества, которое досталось ей еще от дедушки.
— Мам, ну я все верну, — забормотал Максим, отнимая руки от лица. — Там просто курс упал, мне нужно еще немного времени, я отыграю...
Зинаида Павловна шагнула к нему. В ней больше не было той властной женщины, которая десять минут назад трясла ключами перед моим носом. Это была раздавленная, обманутая собственным ребенком старая женщина. Она замахнулась и со всей силы ударила его ладонью по щеке. Звук пощечины эхом разлетелся по коридору.
Максим схватился за пылающее лицо.
— Дачу... Ты проиграл дачу, — повторяла она, наступая на него. — Мерзавец! Щенок!
Я спокойно обошла их, открыла входную дверь настежь и указала рукой на лестничную клетку.
— Обсуждать недвижимость и долги вы будете на улице, — сказала я твердо. — Забирайте своего гениального бизнесмена, Зинаида Павловна. У меня завтра рабочий день. А у вас впереди много судов.
Она даже не посмотрела на меня. Молча, тяжело ступая, она вышла за порог. Максим, опустив голову и не смея поднять на меня глаза, поплелся следом, прямо в домашних тапочках.
За дверью, на лестнице, уже разгорался грандиозный скандал. Свекровь кричала так, что, казалось, дрожат стены подъезда, а Максим что-то жалко бубнил в ответ.
Я прошла на кухню, выбросила конверт с досудебной претензией в мусорное ведро и включила чайник. Юрист, к которому я ходила на консультацию втайне от мужа, заверил меня, что долги, взятые без согласия супруги и не потраченные на нужды семьи, при разводе остаются на том, кто их брал. У меня были выписки с моих счетов, доказывающие, что мы жили на мою зарплату. Я была в полной безопасности. А вот Максиму и его матери теперь предстояло очень долгое и мучительное падение на самое дно.