О том, что надо уезжать из деревни, Афанасий думал всё лето. Куда вот только? Жизнь без хозяйства он себе не представлял. Вот и решил, что в зиму уезжать никак нельзя.
Но недоброжелателей было немало. То ли донёс кто, то ли просто время пришло -- явились по осени "нехорошие гости" и к Куприяновым. Дома – только Ждана и мальчишки.
А постоялец их и вовсе в это время уехал на несколько дней в областную совпартшколу.
К дому подъехали аж три пустые телеги. Постучали грубо, протянули бумагу. Ждана читать не умела.
В дом ввалились два чужих мужика, начали шарить по углам, а еще двое выводили скот.
– Андрюш, беги за отцом. А ты, Сань, к Мишке беги, – Ждана действовала так, как велел отец в этом случае.
Мальчишки разбежались в разные стороны, а она всё ждала Мишу, смотрела в ту сторону, куда убежал Саня. Отец в полях – далеко, не успеет, а Мишка – вот, рукой подать. Только он и сможет спасти.
В ужасе она смотрела на мычащих коров, которых уж привязали к телегам, слышала орущих свиней – их резали в сарае без всякой подготовки, а потом волокли по двору, оставляя кровавый след.
Телеги наполнялись добром, их добром. А она всё смотрела в сторону Мишкиного дома. Губы шептали: "Спаси нас, Миша! Где же ты?"
И вот, наконец, увидела бегущего Саньку.
– Ну что? Дома?
Кивает – дома. Саня запыхался, растрепанный, как воробей.
– Придет? Он идет да? – радостная, что брат Мишку дома застал.
Нет – мотает головой Санька.
– Как это нет? Ты позвал? Он дома? Он придет?
И все по кругу – дома, но не придет.
А Саня старался – барабанил в дверь избы Ереминых. Открыла дверь Мишкина мачеха, крикнула пасынка. Саня схватил Михаила за руку, тянул на улицу. Но Мишка силой затянул того в дом, усадил на скамью.
– Чего? Я не понимаю? Зачем ты меня тянешь? Успокойся! Сядь! – силой усадил мальчика на скамью, наклонился перед ним, лицо потерянное и встревоженное, – Не надо никуда ходить. Давай сахару дам. Будешь? Слышишь, сиди ты! Не дергайся! Останься тут! Знаю я, но ничего уж не поделаешь.
Но Санька вывернулся и был таков.
Мачеха качала головой, а Мишка упал на скамью и закрыл лицо руками.
Вечером отец дома стучал кулаком по столу и пил горькую. А потом и вовсе начал плакать. Мальчишки притихли на печи. А Ждана смотрела на отца и понимала всё больше, насколько он стар и болен.
Но больше пугала ее мама. Ни слезинки в глазах, ни причитаний. Только перекрестилась и начала как будто бы собираться.
– Мам, мы уезжаем?
– Уезжаем, Ждана. Завтра режем останного поросенка и уезжаем.
Вся в слезах Ждана прибежала к Михаилу вечером сама. Только его дома не оказалось. И где он, мачеха не знала.
– Почем мне знать! Уборочная, часто дома его нет, – ответила мачеха ей грубо, не оборачиваясь.
А потом окликнула уж во дворе, догнала, зашептала.
– Не надейся ты на него, Жданка. Боится он.
– Кого? Меня?
– Тебя. Теперь вы враги для их власти. Замараться боится.
– Враги? – прошептала и пошла домой медленно, не видя ничего вокруг, но и не веря. Нет, не может этого быть. Миша так любит ее.
Пришла домой, упала на стол перед пьяным уже отцом и разревелась. Афанасий лил слезы тоже, гладил дочь по голове.
– Прости меня, дурака. Надо было отдать тебя за Мишку... Дурак я, старый дурак!
И от этих слов становилось еще горше.
И только мать немного потерянно и устало управлялась. Она уже собиралась в путь.
Ждана знала: уж давно откладывают отец с матерью деньги на отъезд. Не тратились, копили. Лежали деньги в укромном месте – в углу за иконами.
***
Да только не успели они уехать сами. Через три дня после того случая заявились в дом уже другие люди. Среди них и баба в красной косынке. А с ними и бригадир их артели Иван. Глаза отпустил.
На этот раз Афанасий дома был, смотрел на друга бывшего исподлобья.
– Прости, Афоня, опять по ваши души. Просил я Петра дождаться, да вот ...
– Деньги есть? – спросил уполномоченный во френче.
И не успели они и рта раскрыть, как Санька кивнул, подбежал к иконам, показал рукой. Он смотрел на всех открыто и улыбался, радовался, что помог деньги отыскать, видел, как мать их туда прятала.
Иконы сдвинули, но денег там не оказалось.
– Значит есть, да? Перепрятали? Сами отдадите или обыск устраивать?
– Нету денег, – Афанасий смотрел хмуро.
– Люсю зови, на бабах они, под юбкой, – крикнул главный.
– Баб не трожь! – рявкнул Афанасий.
Но на него уже никто не обращал внимания. В дом зашла баба в красной косынке, Марию и Ждану толкали в комнату.
И вот тогда Афанасий кинулся в драку. Иван все уговаривал его, успокаивал, а двое из приехавших бросились на хозяина, вытянули на двор, повалили на землю, пинали. Завязалась возня.
И вдруг откуда не возьмись – Санька с большим камнем в руках. Со всего размаху, на какой был способен, он опустил камень на голову одного из обидчиков отца. Тот взвыл, отвалился, схватился за голову, застонал.
Тогда другой схватил никуда не убегающего Саньку за шкирку, приподнял и с силой и злобой бросил о забор. Тот ударился сильно, съехал. К ребенку с криком тут же бросились соседки, прибежавшие во двор, они выли и причитали. Санька приходил в себя.
Афанасий отбросил повалившего, рычал как зверь, но его всё же скрутили. И теперь он лежал посреди своего двора со связанными руками и окровавленным лицом. Его обыскивали – искали деньги.
Кругом стояли люди, но никто не смел противиться власти. Только женщины плакали и охали. Возле них стоял потерянный Санька и сжимающий кулаки Андрей. А мать и сестру обыскивали в доме.
Тетка велела им раздеться донага. Мария раздевалась спокойно и размеренно, кидала одежду бабе, смотрела на дочь ободряюще. А у Жданы тряслись руки – никак не могла расстегнуть пуговицы на кофте, стеснялась наготы, прикрывалась руками.
– Где деньги, кулачье? – ничего не найдя, спросила баба.
– Ищите, – развела руками Мария.
– А если девку твою ща парням отдадим? Пущай отдохнут от трудов праведных. Пощупают. А?
Сердце Жданы остановилось, глаза – два синих озера замерли в одной точке.
А Мария лишь вздохнула, как будто ничуть не испугала ее эта угроза.
– Ну, коли своих ревоционерок им не хватает... Али все силы ваши бабские на раскулачивания ушли? Косынки-то повязали, а сами не лучше мужиков ... Глаза-то не боишься потерять от матерей разъяренных?
Ждана маму свою такой никогда не видела. И глаза ее синие стали вдруг черными.
Баба посмотрела на нее жестко, пнула одежду.
– Одевайтеся. Сдохните в Сибири все равно, коли не по дороге!
Им не дали даже нормально собраться, торопили. Всё собранное заранее Марией уже валялось на полу – "гости" искали деньги. Похватали Куприяновы, что могли. Хозяин весь окровавленный и связанный уже сидел на телеге. Ждана бросилась к отцу.
– Папа! Папа! – полезла в мешок, но ей сунул кто-то чистый белый платок, и она начала промокать лицо отца. Он был как будто не в себе.
Местные бабы выли, провожая семейство. Но были и такие, кто лишь пришел полюбопытствовать.
– Где же Петр-то? А? Подгадали ведь, – охал народ.
– Так ругались они с Петром-то. Ох, как лаялись. Чего уж.
– Да-а, Петька б не да-ал..., – плакала в голос баба Нюра, – Дети же! Дети! Что делается-а-а!
А Ждана все искала глазами Мишку. Он не может не знать, что у них тут такое творится! Не может! Она смотрела на дорогу, ждала своего спасителя.
"Где ж ты, Миша? Спаси нас..." – говорили ее синие, как вечерние озера, глаза
И только Санька болтал ногами и улыбался. Только когда взгляд его падал на отца, мелко-мелко моргал глазами, как будто хотел отогнать от себя страшное. Но чуть отведя глаза, забывал, улыбался опять.
Андрюшка сидел нахохлившись. Собрались тут и друзья его – мальчишки и он не знал, как себя вести. То ли смеются они над ними, то ли сочувствуют.
И лишь когда телеги тронулись, Митька Шелопаев крикнул:
– Дюха, возвращайся! Мы тебя ждать будем!
И тогда Андрюшка распрямил спину – нет, не смеются, жалеют.
***
Михаил ночевал в полях.
Митька, друг детства, как будто нарочно приезжал с докладом о происходящем в деревне. Уж не первый раз приезжал.
– Осуждаешь? Да? – спрашивал он Митьку.
– Да твое дело, – Митька был зол.
– Осуждаешь, вижу. Просто ты не представляешь, что для меня есть это наше общее дело. Не представляешь. Я вот может, как Петр, тоже в школу партийную поеду. Только чистым надо быть.
– Не знаю. Мне б такую невесту, так я б ... Знаешь, бабка моя про отца твоего говорила: дрянь-мужик. Он ведь мамку твою в больницу не свез, потому что денег на телегу пожалел. Сам же и извел ее.
– Молчи! Че ты бабские сплетни тут мусолишь!
– Вот и я так думал. А теперь думаю – правда это. И ты такой же.
Митька развернулся и пошел по дороге прочь.
Михаил смотрел ему в спину. Ну и ладно, подумаешь, важная птица. А он вынужден беречься. Уж очень хочется ему стать таким, как Петр Шаров, а то и выше.
Поговаривали в Митрофановке, что быть Петру Председателем большого колхоза, объединяющего несколько артелей сразу. У Мишки аж дух захватывало.
Вот это дело!
А ведь у него самого – вся жизнь впереди.
***
Ехали они долго. Афанасий так и сидел отрешенно понурившись. Мария ворчала на него. Просила прийти в себя, не огорчаться уж так сильно.
– И в Сибири люди чай живут. Проживё-ом! Слышь, Афонь. Проживем, говорю.
Всю жизнь полагалась она на мужа, на сильное его слово и плечо. А вот, видать, пришло время – постарел Афанасий, сломили его напасти. Теперь ему самому поддержка нужна.
Да только и сама Мария не понимала, как доедут они, коли и припасов-то совсем с гулькин нос. Да и сколько ехать до этой Сибири не имела понятия. Одно знала: она все сделает, чтоб дети и муж ее живы остались. Руку нищую протянет в милостыне, но довезет.
Но Афанасий молчал, сидел, закрыв глаза. Как будто всю жизнь вынули из него сегодня.
– Пап, доедем, слышь чего мама говорит, – толкала его в бок Ждана, – Вон Санька еще и рад.
Но вскоре и радостный Санька, и Андрей уснули на коленях у матери и сестры. Да и они сами клевали носом – уж очень долгой была эта дорога.
– Мам, так где же деньги? Они дома остались, да?
– Дома, – вздохнула Мария, – Как забрать-то, если глаз не спустили оне? Без денег мы, Ждана, вовсе.
– А где ж?
– У Петра в половине. За его иконою... Подумала, что там уж точно не найдут. И не нашли, – улыбалась она чему-то, хоть и осталась семья совсем без денег, хоть достанутся деньги все равно властям, в лице старосты артели Петра Шарова.
Их догнала еще телега с такими же раскулаченными. Среди них – совсем старая бабка. Она лежала на телеге, ее нос был заострен, а глаза впали черными дырами. Она молча смотрела в небо и шевелила безгубым ртом.
Уже вечерело, когда подъехали они к станции. Паровозы летели с грохотом вдали, кругом ходили вооруженные люди, раскулаченные оставались тут же, на обочине. Кого-то оставили на телегах, но многие просто сидели на траве.
Ждана огляделась, сотни людей с детьми охранялись вооруженным отрядом.
Суета на подъехавшей телеге – старушка померла. И Ждана отчего-то подумала – хорошо. Наверное, об этом и просила она Бога.
Ночь они провели тут. Жгли костры, спали по очереди. Было сыро и холодно, все жались к огню, старались поместить туда детей.
А Ждане не спалось вовсе. Она всё еще смотрела на дорогу, ждала Михаила. Но теперь уже боль поселилась в груди – не приедет он. Знает он, оттого и прячется. Враги они теперь. А он уж очень дорожит своим именем, делом, боится замараться. Ему теперь вот такая нужна – в красной косынке, а не она.
Ждана утирала слезу, пока не видел никто, и копила силы. Не приедет Миша. Не на кого надеяться.
Что теперь? Отец сник, а маме одной не справится. Немолодые уже ее родители.
Утром пристала она к конвоиру, даже глазки построила – выпросила железный чайник с водой. Утром проснулись помятые и совсем не отдохнувшие, зато напились чая, заботой Жданы.
***
Поезд прибыл к полудню. Их долго переписывали, перетасовывали. Усталых людей переводили из толпы в толпу, готовили к отправке несколько часов. Конвоиры откровенно нервничали – и они устали тоже. Уже раздавались выстрелы, крики людей.
Наконец началась погрузка.
– Мы скотина что ли! – кричали бабы, – Мы же сдохнем там!
Опять орали и стреляли конвоиры, опять задержка...
Разнеслось по толпе – вагоны после скота не помыты, а туда – людей ...
Гул поднялся такой, что и рядом стоящего не слышно. Толпа давила к вагонам.
И вдруг...
– А Саня где? Саня! – первым его хватился Андрей.
– Саня, Сашка! – Мария рванула назад, но вооруженные солдаты уже не пустили ее.
Она рвалась, кричала, оглядывалась на своих. И тут за локоть ее кто-то жестко взял, она решила, что это конвоир, со злостью вырвала руку.
– Сын, сын! – оглянулась, чтоб объяснить.
– Мария!
Она оглянулась – за локоть ее держал Петр, а рядом с ним – Санька.
Петр искал их, кричал, звал Афанасия Микитича, Марию, Ждану, но в шуме они его не слышали, а он никак не мог их отыскать. И вдруг к ногам его приник Санька. Он пробрался в ногах толпы.
– Санька! Мамка где?
И Санька показал в толпу, потянул. Только он и услышал сквозь гул толпы знакомый голос Петра.
– Афанасий Микитич, не могу ничего уже сделать. Не могу..., – объяснял Петр громко, – Но Ждану смогу забрать. Только Ждану. Женился я на ней. Вот ...вот..., успел жениться, иначе б не дали, не пустили, – полез в карман кителя, достал бумагу, сунул Афанасию.
Но тот читать не стал, толчея не давала стоять на месте. Афанасий подтолкнул дочь к Петру.
– И вот еще. Ваши ведь, – сунул Петр Афанасию завернутые в платок деньги, – Берегите себя.
Он схватил за руку Ждану и потянул из толпы, размахивая бумагой конвоирам, чтоб видели. А она оглядывалась на отца, на мать, на братьев. Не успела ни обнять, ни попрощаться. Она вообще ничего не успела понять.
– Вот, брат, – протягивал Петр бумагу конвоиру, – Вот. Тут постановление. Жена это, ошибка вышла. Я в совпартшколу командирован был, а это жена, – показывал на Ждану, – Ошибка произошла, старший ваш где?
Их отправили к телеге, возле которой хмурился усатый дядька, наблюдал за процессом погрузки людей. Он прочел бумаги, махнул своим, чтоб выпустили их из оцепления.
– Черт знает что творится! – выругался он.
Петр вывел Ждану из оцепления, оглянулся.
– Погодь тут, – вернулся к усатому бегом.
Петр и сам сейчас был не похож на себя. Он волновался, спешил, сердце его билось часто.
Он возвращался из города, когда встретил заплаканную молочницу – тетку Полю. Узнав о случившемся, погнал возницу к дому. Уже во дворе ужаснулся. Забежал на половину Куприяновых и понял все. Потом заскочил на свою половину, бросил сумку, что-то взял.
Уж выходил и вдруг увидел, что портрет Ленина висит криво – от стены отошел. Быстро снял, а там на гвозде – узелок из платка Марии. Он-то и мешает.
Схватил его и помчался в Никитовку, в волостной отдел. Там работал у него старый приятель с гражданской.
– Ох, рисковый ты, Петька! Они ж того...не наши теперь, – качал тот головой.
– Пиши скорей! Жени! – торопил его Петр.
И вскоре уже мчался на вокзал за законной женой Жданой Куприяновой, в одночасье ставшей Шаровой.
Он подлетел к усатому опять.
– Друг! Выручай. Братишки жены тут. Плачет. Один совсем больной. Дети ж, не в списках у вас. Малые совсем. Отдай, а...
– Рехнулся! Контрреволюцию мне пришить хочешь?
– Да что ты! Я ведь с гражданской в партии. А там мальчишка немой.
– Немой, говоришь? – он уже сомневался.
Так ему хотелось, чтоб состав этот уже отбыл, так устал он от этого невеселого шествия!
– Иди! Ко мне их, и бумагу покажешь, как будто..., – махнул усатый устало.
Петр опять нырнул в толпу. Если не успеет, если погрузят их, так уже и не найдешь. Издали кричать начал, но уже звал Саньку. Немой, но совсем не глухой парнишка.
– Санька! Санька!
Наконец, увидел – ему махала Мария, смотрел в его сторону Афанасий. Перед самым вагоном они. Расталкивая всех, Петр ринулся туда.
– Детей! – задыхаясь еще издали закричал, – Я детей возьму! – добрался до них, – Со Жданой и со мной будут. А вы держитесь...держитесь... Это всё, что могу я для вас сделать. И Ждану не обижу, не думайте.
Мария наклонилась к мальчишкам, поцеловала крепко одного, второго. Ее отодвинул Афанасий. И опять сила появилась в его движениях, покидали его безразличие и немощь.
– С Петром будьте! С Петром и Жданой, поняли? Слушайте его. А ты, Андрей, брата и сестру береги!
Засвистел неистово паровоз, дети вздрогнули. Петр подхватил Саню на руки, а Андрея взял за руку крепко и потянул их из толпы.
Афанасий Микитич поднялся за женой на площадку в вагон, оглянулся: за оцеплением с Петром стояли его родные дети.
Петр – коренастый, широкоплечий, держал перед собой за плечи Саню. Надежно держал. Слева от него стояла юная его красивая дочь, а справа – малолетний Андрюша.
И Афанасий подумал тогда, что человек при любой власти прежде всего должен оставаться человеком. Он не умел красиво думать, но понимал: изнутри это идет, из души человеческой, а не из вне.
Петру он доверял.
Он обернулся к Марии, она тоже смотрела на детей, и в глазах ее синих не было тоски. Там уверенность. А Марию не обманешь.
– Пошли, Маш, – подтолкнул он ее в смрадный вагон.
Теперь его задача – заботится о ней, о его Маше.
А уж Петр не подведёт.
***
🙏🙏🙏
Семейная история от Ирины Е. стала рассказом💕
А вас благодарю за прочтение и поддержку, дорогие мои друзья!
Пишу для вас...