Когда Светка заглянула в мой салон красоты в обеденный перерыв, я как раз перекрашивала Ольгу Петровну в пепельный блонд. Подруга помахала мне рукой, показала на часы и прошептала: «Успеешь?» Я кивнула. До свадьбы оставалось три дня, платье висело в шкафу, а я всё ещё не могла поверить, что выхожу замуж за Диму.
Мы познакомились два года назад на каком-то корпоративе. Он работал менеджером в строительной фирме, получал свои тридцать пять тысяч и особо не парился. Я к тому моменту уже три года тянула салон — сначала одно кресло снимала, потом второе прикупила, потом мастера по маникюру взяла. Деньги крутились, но всё уходило обратно в дело.
Дима относился к моему бизнесу спокойно. Никогда не лез, не советовал, не интересовался особо. Говорил: «Молодец, Лен, у тебя получается». И этого было достаточно. Мне нравилось, что он не пытается руководить моей жизнью, не требует отчётов, куда я трачу заработанное. Мы жили порознь, встречались по выходным, иногда он оставался у меня ночевать. Всё было легко.
Свекровь я увидела только на помолвке. Валентина Ивановна приехала из своего Подмосковья, оглядела мою съёмную однушку взглядом ревизора и спросила: «А квартира-то своя хоть есть?» Дима быстро перевёл разговор на другое. Вечер прошёл натянуто, но без скандалов.
За неделю до свадьбы Валентина Ивановна позвонила Диме и сказала, что хочет приехать «обсудить важное». Я как раз закрывала салон, когда он написал: «Мама будет через час. Приедешь?»
Я приехала. Валентина Ивановна сидела на моём диване, пила чай из моей кружки и листала какие-то бумаги. Дима стоял у окна и смотрел в сторону.
— Леночка, садись, — она похлопала по дивану рядом с собой. — Нам нужно кое-что обсудить. Ты же понимаешь, что Димочка — мой единственный сын. Я о нём всю жизнь заботилась, одна растила, всё ему отдавала.
Я кивнула. Дима рассказывал — отец ушёл, когда ему было пять лет, мать действительно тянула одна.
— Вот я и подумала, — Валентина Ивановна достала из папки какой-то распечатанный документ, — что будет правильно, если вы заключите брачный договор. Чтобы всё было честно.
Сердце ухнуло вниз, но я постаралась держать лицо спокойным.
— Какой договор?
— Ну, чтобы в случае развода имущество делилось поровну. Ты же не против?
Я посмотрела на Диму. Он всё ещё смотрел в окно.
— Валентина Ивановна, у нас с Димой нет совместного имущества. Квартира съёмная, машины нет, мебель старая. Делить нечего.
— А салон? — она наклонилась ближе. — Салон-то твой. Значит, есть что делить.
Я медленно поставила чашку на стол.
— Салон я открыла за четыре года до знакомства с Димой. На свои деньги. Он к браку отношения не имеет.
— Но вы же будете жить вместе! — голос Валентины Ивановны стал громче. — Дима будет тебя поддерживать, помогать, может, даже в салоне работать! Значит, он имеет право на долю!
— Мама, — наконец подал голос Дима, — мы об этом не договаривались.
— Молчи! — она даже не повернулась к нему. — Я с Леной разговариваю. Лена, милая, ты же умная девочка. Понимаешь, что мой сын заслуживает...
— Заслуживает чего? — я встала. — Половину моего бизнеса за то, что женится на мне?
— А что такого? — Валентина Ивановна тоже поднялась, и я увидела, что она на голову ниже меня, но держится так, будто возвышается. — Семья — это общее! Всё должно быть общим!
— Бизнес до свадьбы не делится, — я сказала это тихо, но твёрдо. — Это закон.
— Плевать! — заорала она, и я вздрогнула от неожиданности. — Плевать я хотела на твои законы! Мой сын имеет право на половину твоих доходов! Ты будешь его женой, значит, обязана делиться!
Повисла тишина. Где-то за стеной играла музыка, внизу хлопнула дверь подъезда.
— Дим, — я посмотрела на него. — Скажи что-нибудь.
Он молчал. Просто стоял у окна и молчал.
— Димочка понимает, что я права, — Валентина Ивановна сложила бумаги обратно в папку. — Он просто стесняется об этом говорить. Но я — мать, я должна защищать интересы своего ребёнка.
— Ребёнку тридцать два года, — сказала я. — И он может сам говорить.
— Лена, ну зачем ты так? — наконец повернулся ко мне Дима. Лицо усталое, взгляд виноватый. — Мама просто волнуется. Она хочет как лучше.
— Как лучше для кого?
Он пожал плечами.
Я взяла сумку.
— Мне нужно подумать.
— Думай-думай, — Валентина Ивановна уже натягивала пальто. — Только свадьба послезавтра. Времени мало.
Я вышла и поехала к Светке. Она налила вина, выслушала и сказала только: «Беги».
Но я не бежала. Я пыталась понять. Дима звонил, извинялся, говорил, что мать перегнула, что он не хочет никакого договора, что любит меня. Я верила. Хотела верить.
За день до свадьбы он приехал ко мне с цветами.
— Лен, прости её. Она просто боится, что я снова останусь один. У неё только я есть.
— А у тебя только она? — спросила я.
Он замялся.
— Ты же понимаешь, она меня растила одна. Я не могу просто взять и...
— И выбрать между нами?
Он молчал. Опять.
Я смотрела на него и вдруг увидела: вот он будет стоять так же — у окна, в стороне, молча — каждый раз, когда его мать решит, что я должна что-то отдать, изменить, переделать. Он не защитит. Он будет любить, жалеть, извиняться, но не защитит.
— Свадьба отменяется, — сказала я.
— Что? Лен, ты чего? Из-за мамы? Ну она больше не будет!
— Не из-за неё. Из-за тебя.
Он не понял. Ушёл обиженный, хлопнув дверью.
Гостей пришлось обзванивать самой. Платье я продала через интернет — почти за ту же цену. Деньги пустила на новое кресло в салон.
Дима написал через месяц. Спрашивал, как дела, не передумала ли я. Я ответила коротко: «Всё хорошо». Он больше не писал.
Валентину Ивановну я видела один раз — через полгода, случайно, в торговом центре. Она шла с какой-то девушкой под руку, показывала ей что-то в витрине. Девушка кивала, улыбалась. Наверное, новая невеста для Димочки. Послушная.
Я прошла мимо. Салон к тому времени расширился — сняла помещение побольше, взяла ещё двух мастеров. Дела шли хорошо. По ночам иногда было одиноко, но это проходило.
Светка говорит, что я правильно сделала. Я не знаю. Правильно — это когда не жалеешь. А я иногда жалею. Не о Диме — о том, что поверила: можно построить семью с человеком, который не научился говорить «нет» самому близкому.
Но салон мой. Целиком. И это тоже что-то значит.