Ключи лежали в моей ладони, ещё тёплые от руки нотариуса. Квартира. Моя. По завещанию бабушки Лиды, которая всю жизнь снимала углы и копила на эту двушку в старом доме у парка.
— Лен, ну ты понимаешь, мама там уже обжилась, — Андрей смотрел в окно, а не на меня. — Ей некуда идти.
Некуда. Слово, которое я слышала последние полгода как мантру. Галина Петровна переехала к нам «на недельку» после ремонта в её квартире. Неделька превратилась в полгода. Её квартира давно сдавалась студентам за двадцать тысяч в месяц, а моя бабушкина пустовала.
— Андрюш, мы же договаривались, — я старалась говорить спокойно. — Как только оформлю наследство, переедем туда. Вдвоём.
Он дёрнул плечом. Жест, который я научилась читать как «не хочу ссориться, но мама важнее».
Галина Петровна появилась в дверях кухни, держа в руках мою любимую чашку. Она всегда брала именно её, хотя в шкафу стояли ещё одиннадцать.
— Ленуська, я тут подумала. Квартирка-то у твоей бабушки хорошая, но старая. Ремонт нужен. А у меня рука набита, я за месяц всё организую. Обои поклеим, линолеум постелим...
— Спасибо, Галина Петровна, я сама.
— Сама? — она улыбнулась, но глаза остались холодными. — Детка, ты же работаешь до семи. Когда ты успеешь? А мне что делать? Я на пенсии, время есть.
Андрей кашлянул.
— Лен, мама правда может помочь. Она же не чужая.
Не чужая. Женщина, которая за полгода ни разу не спросила, как у меня дела. Которая переставила все мои вещи в ванной, потому что «так удобнее». Которая готовила только то, что любил Андрей, а на моё «я не ем свинину» отвечала: «Ну, попробуй хоть ложечку, я старалась».
— Я сама займусь ремонтом, — повторила я. — И переедем мы туда через месяц. Вдвоём.
Тишина упала на кухню, как мокрое полотенце. Галина Петровна поставила чашку на стол, слишком резко. Чай плеснул на клеёнку.
— Андрей, скажи ей.
Он молчал. Смотрел на свои руки, сцепленные в замок.
— Андрюша!
— Мам, ну... мы же взрослые люди, нам надо отдельно...
— Отдельно? — голос у неё стал тонким, звенящим. — Я тебя двадцать восемь лет растила одна, отец ваш бросил, когда тебе три года было. Я на двух работах вкалывала, чтобы ты институт закончил. А теперь я тебе мешаю?
Я видела, как Андрей сжимается. Как плечи уходят вперёд, как он снова становится мальчиком, которого мама забирает из садика последним.
— Галина Петровна, — я встала. — У вас есть квартира. Хорошая, светлая. Вы сдаёте её за деньги и живёте здесь бесплатно. Это несправедливо.
— Несправедливо? — она тоже поднялась. Маленькая, сухонькая, но в этот момент казалось, что она занимает всю кухню. — Я своему сыну помогаю! Готовлю, стираю, убираю! А ты что? С работы приходишь, на диван упала, в телефон уткнулась!
— Мам...
— Молчи! — она даже не посмотрела на Андрея. — Я всё понимаю. Квартирка досталась, вот и зазналась. Думаешь, теперь ты тут главная? А кто борщ вчера варил? Кто рубашки твоему мужу гладит?
Я глядела на Андрея. Он молчал. Изучал рисунок на клеёнке, как будто видел его впервые.
— Хорошо, — я взяла ключи со стола. — Тогда так. Через две недели я переезжаю в бабушкину квартиру. Одна или с мужем — это Андрей решит сам.
Хлопнула дверь. Я оделась в прихожей, слыша, как за стеной Галина Петровна причитает, а Андрей что-то бормочет в ответ.
На улице пахло мокрой листвой и холодом. Я шла к бабушкиному дому, сжимая ключи так, что они впивались в ладонь.
Квартира встретила меня запахом пыли и старых книг. Бабушка умерла в больнице, и здесь всё осталось, как она оставила. Вязаная салфетка на телевизоре. Фикус на подоконнике, почти засохший. Фотография деда на стене — молодой, в военной форме, с улыбкой, которую я никогда не видела вживую.
Я открыла окно. Села на продавленный диван.
Телефон молчал.
Через час пришло сообщение от Андрея: «Ты где? Мама переживает».
Я не ответила.
Ещё через два часа: «Лен, ну давай поговорим нормально».
Я написала: «Я дома. В своём доме».
Следующие две недели я приходила сюда каждый вечер. Отмывала полы, перебирала бабушкины вещи, выбирала обои. Андрей звонил, просил вернуться, говорил, что мама согласна переехать к себе. Через день говорил, что мама плачет, что у неё сердце прихватило, что я бессердечная.
Я слушала и клеила обои. Бежевые, в мелкий цветочек. Бабушка хотела такие, но не успела.
В последний день перед переездом Андрей пришёл сам. Без мамы. Стоял в дверях, мялся.
— Красиво получилось, — кивнул он на стены.
— Спасибо.
— Лен, я не могу её бросить. Она старая, больная...
— У неё квартира есть, Андрей. И здоровье у неё нормальное, это ты просто не замечаешь.
— Она моя мать!
— А я твоя жена! — я не кричала. Просто сказала, твёрдо. — И я устала быть третьей в нашем браке.
Он смотрел на меня, и я видела в его глазах что-то новое. Страх, может быть. Или понимание, что я больше не та девочка, которая будет ждать, пока он решится.
— Выбирай, — сказала я. — Но знай: я здесь останусь. С тобой или без тебя.
Он ушёл, ничего не ответив.
Я переехала одна. Первую неделю было тихо и странно. Я готовила только для себя, смотрела фильмы, которые хотела я, а не Галина Петровна. Спала посреди кровати.
Андрей приехал в субботу, с двумя сумками вещей. Молча поставил их в прихожей. Посмотрел на меня.
— Мама сняла квартиросдатчиков. Переехала к себе.
— И как она?
— Злится. Говорит, что я предатель.
Я кивнула.
— А ты как?
Он помолчал. Потом устало улыбнулся:
— Страшно. И правильно. Одновременно.
Мы стояли на этой кухне, маленькой, ещё пахнущей свежей краской, и я понимала: это не конец истории. Галина Петровна будет звонить, манипулировать, обижаться. Андрей будет метаться, чувствовать вину. А я буду учиться держать границы, каждый день, как будто строю стену по кирпичику.
Но сейчас, в этой квартире, где жила бабушка, которая всю жизнь ни от кого не зависела, я наконец чувствовала себя дома.