Я стояла у плиты и жарила котлеты, когда услышала звук ключа в замке. Не Димкин — у него другая связка, звонче. Этот звук я узнала бы и сквозь сон.
— Марина, ты дома? — голос Анны Петровны прозвучал из прихожей раньше, чем я успела перевернуть котлету.
Свекровь имела запасной ключ. На случай пожара, потопа и прочих апокалипсисов. Вот только использовала она его раза три в неделю, и никакого апокалипсиса при этом не наблюдалось.
— Дома, — я выключила конфорку и вытерла руки о полотенце.
Анна Петровна уже стояла на пороге кухни с трёхлитровой кастрюлей в руках. Алюминиевая, старая, с вмятиной на боку — я эту кастрюлю видела уже раз двадцатый.
— Принесла борщ. Дима любит мой борщ.
Я молчала. В холодильнике стояла моя кастрюля с тем же самым борщом, который я сварила вчера. Дима съел две тарелки и попросил добавки.
— Спасибо, Анна Петровна, но у нас есть.
— Твой борщ — это не борщ, — она поставила кастрюлю на стол, сдвинув мою разделочную доску. — В нём свёклы больше, чем капусты. Это получается свекольник какой-то.
Я посмотрела на котлеты. Они остывали на сковороде, и жир начинал застывать белыми островками. Красиво получилось — румяные, ровные. Я старалась.
— Ещё я посмотрела ваши счета за коммуналку, — Анна Петровна открыла холодильник и начала переставлять баночки. — Почему так много за воду? Ты что, целыми днями стираешь?
— Какие счета? — я медленно повернулась к ней.
— Ну, Дима показал. Я же помогаю вам с деньгами, имею право знать, куда они уходят.
Что-то щёлкнуло внутри. Не громко — тихо, как выключатель.
— Дима показал вам наши счета?
— Конечно. Он же понимает, что мать не чужой человек, — она достала мой контейнер с салатом, понюхала и скривилась. — Майонез какой-то дешёвый купила. Я тебе говорила, бери только «Провансаль».
Я вспомнила, как три месяца назад Анна Петровна дала нам двадцать тысяч на ремонт ванной. Дима тогда сказал: «Ну что ты, мам просто помогает, она же волнуется». Я промолчала. Деньги были нужны.
Но потом начались визиты. Сначала раз в неделю, потом чаще. Она приносила еду, переставляла мебель, давала советы. «Марина, ты неправильно гладишь рубашки, воротнички надо с изнанки». «Марина, зачем ты купила такие дорогие помидоры, на рынке дешевле». «Марина, у тебя пыль на карнизе, я вытерла».
А Дима молчал. Приходил с работы, целовал мать в щёку, ел её борщ и молчал.
— Анна Петровна, — я взяла со стола её кастрюлю. Тяжёлая зараза. — Давайте договоримся. Вы берёте свой борщ и уходите. И ключи оставьте на полке в прихожей.
Она замерла с баночкой огурцов в руках.
— Что?
— Ключи. Они вам больше не понадобятся.
— Ты что себе позволяешь? — голос стал выше. — Я мать Димы! Я имею право...
— Вы не имеете права рыться в наших счетах, — я поставила кастрюлю ей в руки. — Не имеете права приходить без звонка. Не имеете права говорить мне, какой майонез покупать.
— Дима об этом узнает!
— Отлично. Пусть узнает.
Анна Петровна стояла с кастрюлей, и лицо у неё было такое, будто я её ударила. Может, я и правда ударила — только не рукой.
— Ты неблагодарная... мы тебе помогли деньгами, а ты...
— Двадцать тысяч, — я открыла ящик стола, достала конверт. Я откладывала. По три тысячи в месяц, иногда по пять. Там было восемнадцать. — Вот восемнадцать. Остальное принесу через неделю.
Она не взяла конверт.
— Дело не в деньгах.
— Знаю. Дело в том, что вы хотите контролировать жизнь сына. Но он взрослый мужчина, Анна Петровна. И у него своя семья.
— Какая семья? — она поставила кастрюлю обратно на стол. — Ты даже ребёнка ему не родила за три года!
Вот оно. Я ждала этого.
— Это не ваше дело.
— Ещё как моё! Мне шестьдесят два, я хочу внуков увидеть, пока жива!
— Тогда идите к Диме и скажите ему об этом. А ко мне больше не приходите.
Я взяла её кастрюлю и пошла к двери. Анна Петровна пошла за мной, что-то говорила — я уже не слушала. В ушах шумело, руки тряслись, но я дошла до входной двери, открыла её и протянула кастрюлю.
— До свидания, Анна Петровна. Ревизия завершена.
Она взяла кастрюлю. Постояла на пороге, открыла рот, закрыла. Потом развернулась и пошла к лифту. Спина прямая, шаги тяжёлые.
Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось так, будто я пробежала марафон.
Дима пришёл через два часа. Я сидела на кухне с остывшим чаем и смотрела в окно.
— Мама звонила, — он бросил ключи на тумбочку. — Сказала, что ты её выгнала.
— Да.
— Марин, ну как так можно? Она же...
— Показывал ей наши счета?
Пауза.
— Ну... она спросила. Она же помогла нам с деньгами, я подумал...
— Ты подумал, что можешь обсуждать со своей матерью нашу жизнь. Без меня.
— Она волнуется!
— Она контролирует. Чувствуешь разницу?
Дима сел на стул, потёр лицо руками.
— Что мне теперь делать? Она рыдала по телефону.
— Не знаю, Дим. Это твоя мать, решай сам.
Он посмотрел на меня, и я вдруг увидела, как он испугался. Не за мать — за себя. Потому что впервые за три года я не стала уговаривать, объяснять, сглаживать углы.
— Я вернула ей деньги. Восемнадцать тысяч — вот, в конверте на столе. Две принесу на следующей неделе.
— Зачем?
— Потому что я не хочу быть должна человеку, который считает, что купил право на мою жизнь.
Он молчал. Долго. Потом встал, подошёл, обнял меня со спины.
— Прости.
— За что?
— За то, что не сказал ей раньше. Сам.
Я накрыла его руки своими. Они были тёплые, знакомые.
— Позвони ей завтра. Скажи, что мы приедем в воскресенье на обед. Но приходить без звонка нельзя. И в нашу жизнь лезть тоже.
— Она не поймёт.
— Тогда объясни.
Ночью я проснулась от того, что не могла уснуть. Села на кровати, посмотрела на спящего Диму. Он сопел, раскинув руки, и выглядел таким беззащитным.
А я думала о том, что Анна Петровна тоже когда-то была молодой женой. Тоже жарила котлеты, стирала рубашки, ждала мужа с работы. А потом муж умер, и остался только сын. Единственный человек, которого она могла любить и контролировать одновременно.
Мне стало её жалко. Почти.
Но ключи я не вернула.