Катя швырнула ключи на стол так, что они с лязгом отскочили к вазе с искусственными цветами.
— Квартира от бабушки моя, а твоя мать уже решает, где поставит диван! Совсем страх потеряли! — голос сорвался на крик, и она сама испугалась этой истерики в собственных интонациях.
Антон стоял у окна спиной, плечи напряжены, руки в карманах джинсов. Не обернулся. Это было хуже любого ответа.
Всё началось три недели назад, когда Катина бабушка Вера Петровна умерла во сне. Тихо, без мучений, как и мечтала. Оставила единственной внучке двухкомнатную квартиру на четвёртом этаже хрущёвки — с видом на детскую площадку, скрипучим паркетом и той самой вазой, которую бабушка протирала каждую субботу.
Катя три дня не могла войти в эту квартиру после похорон. Потом зашла — и расплакалась от запаха. Лаванда и что-то ещё, бабушкино, неуловимое. Села на продавленный диван, обитый выцветшим гобеленом с оленями, и просидела час, уткнувшись лицом в подушку.
Антон тогда обнял её, погладил по волосам. Сказал: «Мы сделаем тут ремонт. Память сохраним, но освежим всё». Катя кивнула, благодарная за понимание.
А потом приехала Людмила Фёдоровна.
Свекровь появилась на пороге в пятницу вечером, с двумя пакетами продуктов и решительным выражением лица. Катя открыла дверь, ещё не зная, что это визит с целью.
— Антоша звонил, сказал, квартирка освободилась, — Людмила Фёдоровна прошла в прихожую, сбрасывая туфли. — Я подумала, надо помочь вам с обустройством. Молодые, неопытные.
Катя промолчала. Антон вышел из комнаты, поцеловал мать в щёку.
Людмила Фёдоровна прошлась по квартире как генерал по полю боя. Цокала языком, качала головой, что-то бормотала себе под нос. Остановилась посреди зала.
— Вот этот диван убрать. Старьё. Я видела в магазине угловой, серый, практичный — как раз сюда встанет. И обои эти цветочные — кошмар. Нужно что-то светлое, однотонное.
Катя почувствовала, как внутри что-то сжалось.
— Людмила Фёдоровна, мы ещё не решили...
— Да что тут решать, Катенька, — свекровь махнула рукой. — Я же вижу, как лучше. Опыта у меня побольше. Антон, ты как считаешь?
Антон пожал плечами. Посмотрел на Катю, потом на мать.
— Ну, мам, может, правда рано ещё...
— Рано? — Людмила Фёдоровна всплеснула руками. — Вы что, в этом музее жить собираетесь? Надо всё менять, пока свежо. Иначе потом привыкнете, запустите.
Катя сжала кулаки. Диван с оленями бабушка купила в семьдесят третьем году, на первую премию. Рассказывала, как выбирала, как радовалась. Обои — те самые, которые Катя помнила с детства, когда приезжала на каникулы и бабушка пекла пирожки с капустой.
— Я подумаю, — выдавила она.
Следующие две недели превратились в партизанскую войну.
Людмила Фёдоровна приезжала через день. Привозила каталоги мебели, образцы обоев, телефоны мастеров. Антон кивал, соглашался, обещал «посмотреть». Катя молчала, чувствуя, как внутри растёт что-то тяжёлое и злое.
Однажды вечером она застала свекровь на кухне — та стояла с рулеткой, измеряла стены.
— Что вы делаете?
— Замеры снимаю, — Людмила Фёдоровна даже не обернулась. — Антон сказал, можно. Тут кухонный гарнитур новый нужен. Я знаю фирму, недорого сделают.
Катя вышла в коридор, прислонилась к стене. Руки дрожали. Антон сидел в комнате, уткнувшись в телефон.
— Ты разрешил ей?
— Мам хочет помочь, — он не поднял глаз. — Чего ты злишься?
— Это моя квартира.
— Наша, — поправил он. — Мы же женаты.
Тогда Катя промолчала. Но что-то внутри треснуло.
Кульминация случилась в субботу. Катя приехала к квартире с пакетом — хотела разобрать бабушкины вещи, решить, что оставить. Открыла дверь — и замерла.
Посреди зала стоял новый диван. Огромный, угловой, серый. Обитый какой-то скользкой тканью, пахнущей химией и магазином. А бабушкиного с оленями не было.
Людмила Фёдоровна выглядывала из кухни, улыбалась.
— Сюрприз! Антон согласовал. Старый диван уже вывезли, отдали нуждающимся. Зато какая красота теперь!
Катя опустила пакет на пол. Подошла к новому дивану, провела рукой по холодной ткани. Внутри поднималось что-то горячее, обжигающее.
— Где бабушкин диван?
— Я же сказала, отдали. Катенька, ну не расстраивайся, он же совсем...
— Вы выбросили бабушкин диван, — Катя развернулась. — Без моего разрешения. Из моей квартиры.
Людмила Фёдоровна нахмурилась.
— Антон разрешил. И вообще, надо быть благодарной...
— Где Антон?
— На работе. Но он в курсе, мы вчера всё обсудили.
Вот тогда Катя и взорвалась. Схватила ключи, швырнула на стол. Закричала те слова, что вынесены в заголовок. А потом ещё: что это её наследство, её память, её жизнь. Что никто не имел права.
Людмила Фёдоровна побледнела, губы задрожали.
— Я хотела как лучше...
— Уходите, — Катя показала на дверь. — Сейчас же.
Свекровь ушла. Хлопнула дверью так, что задребезжали стёкла.
Катя села на этот чужой серый диван и заплакала. Не от обиды даже — от того, что не узнавала собственную квартиру. Бабушка исчезала из неё с каждым днём, растворялась, стиралась. И Антон помогал этому.
Вечером он пришёл. Стоял у окна, не оборачивался. А Катя кричала, срывалась, требовала ответа.
— Ты понимаешь, что она сделала?
Антон молчал.
— Скажи хоть что-нибудь!
Он обернулся. Лицо усталое, виноватое, но не раскаявшееся.
— Мама хотела помочь. Я правда думал, ты обрадуешься.
— Обрадуюсь? — Катя рассмеялась, зло, истерично. — Тому, что вы без меня решили, как мне жить?
— Это не так...
— Именно так! — она подошла ближе. — Ты даже не спросил. Просто кивнул маме и всё.
Антон сел на подоконник, потёр лицо руками.
— Я не хотел ссоры. Мама настаивала, говорила, что так правильно. А ты всё время злая была, я боялся спрашивать.
— Боялся, — повторила Катя тихо. — А вот выбросить бабушкины вещи не боялся.
Он посмотрел на неё, и в глазах мелькнуло что-то — стыд, может быть. Или просто усталость.
— Прости.
Это «прости» прозвучало как приговор. Не как начало разговора, а как конец. Формальное, дежурное.
Катя взяла сумку.
— Я уйду на пару дней. Подумаю.
— Куда?
— К подруге.
Она ушла, не оборачиваясь. А Антон не остановил.
Три дня Катя прожила у Лены, спала на раскладушке, пила чай на кухне и пыталась понять, что дальше. Лена молчала, только иногда гладила по плечу.
На четвёртый день Катя вернулась. Открыла дверь своим ключом — квартира встретила тишиной. Антона не было. На столе записка: «Уехал к маме. Подумаю тоже».
Катя прошлась по комнатам. Серый диван стоял на месте, чужой и неуместный. В углу — старая бабушкина ваза, единственное, что осталось.
Она подошла к окну, посмотрела на детскую площадку. Качели раскачивались от ветра, пустые.
И вдруг поняла: квартира — это не стены и мебель. Это то, что внутри тебя. Бабушка никуда не исчезла, она в памяти, в запахе лаванды, который Катя всё ещё чувствовала иногда по утрам. В пирожках с капустой, которые научилась печь. В умении стоять за своё.
А Антон... Катя не знала, вернётся ли он. И не знала, хочет ли она этого. Потому что любовь без уважения — это тоже музейная вещь. Красивая, но мёртвая.
Она достала телефон, нашла объявление о продаже мебели. Написала: «Диван угловой, серый, почти новый. Самовывоз».
Через два часа диван уехал. А Катя осталась в пустой комнате — и впервые за недели почувствовала, что может дышать.