Турка стояла на плите, и кофе поднимался медленно, коричневой шапкой, как каждое утро последние три года. Лида ждала рядом, сложив руки на животе. А тишина в их двушке на Бабушкинской появлялась только до семи, и эти пятнадцать минут были единственным, что принадлежало ей целиком.
Телефон зазвонил в семь двенадцать. Костя ушёл за хлебом ни свет ни заря и звонил из магазина.
– Лид, тут такое дело. Батя приедет завтра, поживёт недельку, у него трубы потекли, ремонт, ну ты понимаешь.
Она не понимала. Но кивнула, хотя по телефону этого не было видно.
– Недельку, – повторила она, пробуя слово на вкус и заранее не веря ему.
– Ну да, максимум. Я тебе говорю.
И вот это «я тебе говорю» она знала наизусть. Означало одно: возражения не принимаются, тему можно закрывать. За семь лет брака Лида выучила эту интонацию, как таблицу умножения. И примерно с той же радостью.
Геннадий Степанович приехал в субботу к обеду с двумя чемоданами, пакетом солёных огурцов и твёрдым убеждением, что невестка обязана быть счастлива.
– Лидочка! Красавица! Ну-ка, покажи, где у вас тут что.
Он прошёлся по квартире так, будто принимал объект после ремонта. Потрогал шторы, заглянул в холодильник, нашёл канал про рыбалку и сел на диван с видом человека, который жил здесь всегда. А Лида налила ему чай, убрала огурцы и досчитала про себя до пяти.
***
Через три дня Лида проснулась в шесть от звука телевизора. Надрывался он из гостиной так, точно ведущий обращался лично к ней, а свёкор смотрел новости на полной громкости: «а чего шептать-то, утро уже».
Кухня встретила её запахом табака. Старик курил на балконе, но дым всё равно заползал через щель, оставленную «для свежего воздуха», и мешался с запахом яичницы, потому что «без лука это баловство, а не завтрак».
Она поставила турку на плиту. Кофе поднимался, а рядом шкворчала сковорода и голос ведущего перечислял курс доллара так, словно выступал на стадионе.
– Лидочка, а чего ты варишь-то? Растворимый же есть, зачем мучиться?
Лида промолчала: что тут скажешь, с тем же успехом можно разговаривать с холодильником. Выпила кофе стоя у раковины, потому что стол был занят его газетами. И пошла работать в спальню, устроившись на кровати с ноутбуком на коленях.
К вечеру она знала про свёкра всё: храпит через стену так, что вибрирует стакан на тумбочке. Моет посуду, но только свою. Полотенце вешает на её крючок, а своё бросает на стиральную машину. И пульт от телевизора прячет под подушку, когда выходит из комнаты, будто кто-то собирается его украсть.
***
В субботу стукнула ровно неделя. Лида отметила это мысленно, как заключённый отмечает дни на стене, и вечером подошла к мужу на кухне.
Костя мыл яблоко, глядя в раковину. Она помедлила, подбирая слова, пока молчание не стало неудобным.
– Кость, семь дней. Когда он уезжает?
Он поднял глаза и привычно потёр подбородок, что всегда означало одно: сейчас будет врать.
– Ну, там с трубами задержка, мастера ждут. Ещё чуть-чуть потерпи, ладно?
– Чуть-чуть это сколько, Кость? Мне нужна конкретная дата.
– Лид, ну что ты как маленькая, это мой отец.
Она хотела сказать, что его отец занял половину квартиры, что утренняя тишина кончилась, что засыпает под храп, а просыпается от телевизора. Но вместо этого посмотрела на его руку, которая снова потянулась к подбородку.
– Хорошо.
Это слово было последним в их разговоре о сроках. Просто она ещё об этом не знала.
***
На одиннадцатый день Лида пришла домой и замерла в дверях: рабочий стол сдвинули в угол, а там, где он раньше стоял, сидел незнакомый мужчина в кепке и задумчиво рассматривал балкон.
– Это Михалыч, – объяснил свёкор из кресла, даже не повернув головы. – Пришёл глянуть балкон, можно застеклить, будет лоджия, а то дует, знаешь.
Монитор накренился вбок. Клавиатура свисала с края, провод мышки зажат ножкой раскладного стула, и всё вместе выглядело так, словно её рабочее место отодвинули при уборке и забыли вернуть.
Михалыч поздоровался и вернулся к замерам. Рулетка щёлкала по раме, а старик объяснял, что «в наше время балконы делали на совесть».
Лида прошла в спальню, не сказав ни слова, и открыла ноутбук. На экране висел недописанный отчёт, курсор мигал после слова «рекомендации». И руки подрагивали, но не от злости, а от чего-то похуже: от ощущения, что внутри пусто, как в комнате, из которой тихо вынесли всю мебель.
Костя пришёл с работы в девять. Она рассказала про стол, и он пожал плечами.
– Ну подвинули и подвинули, обратно поставим. Чего ты заводишься?
Лида не ответила и легла на свою сторону кровати. Лежала с открытыми глазами, слушая, как за стеной свёкор щёлкает пультом, перебирая каналы один за другим.
***
Вечером четырнадцатого дня она остановилась в дверном проёме спальни. Муж лежал и листал телефон.
– У меня к тебе разговор. Или твой отец уезжает в воскресенье, или я ухожу.
Костя медленно сел и отложил телефон, словно тянул время.
– Лид, ты серьёзно?
– Абсолютно.
– Ну это же мой отец, у него трубы...
– А ты говорил «недельку», и прошло уже две недели. Я работаю на кровати, Кость. Мой стол сдвинули, чтобы Михалыч посмотрел балкон, мой крючок в ванной занят, а кофе мне предлагают заменить растворимым, потому что «зачем мучиться».
Он потёр подбородок. И она почувствовала, что если увидит этот жест ещё раз, то выйдет из комнаты, не дожидаясь ответа.
– Ну давай я поговорю с ним.
– Воскресенье, Кость. Это не просьба, а срок.
Муж промолчал. А она вышла из спальни, прикрыла дверь и легла на диван в гостиной. Свёкор храпел за стеной, и Лида лежала в темноте, зная, что эту ночь здесь она проводит последнюю.
***
В воскресенье утром свёкор сидел на кухне, мешал сахар в чашке и рассказывал кому-то по телефону про артрит, погоду и невестку, которая совсем не готовит.
Лида прошла мимо него в прихожую. Достала из шкафа дорожную сумку и начала складывать вещи: ноутбук, зарядку, документы, две пары белья, джинсы, свитер. Зубную щётку кинула сверху. А потом взяла ежедневник, который так и лежал в углу, куда задвинули её стол.
Костя вышел из спальни и остановился, увидев куртку на ней.
– Ты куда?
Она застегнула молнию, не оборачиваясь, и проверила, всё ли в сумке.
– Лид, стой. Подожди, я поговорю с ним прямо сейчас, обещаю.
– Ты две недели собирался поговорить, Кость. Хватит обещать.
Он стоял в коридоре босиком, в домашних штанах, с выражением лица человека, которому сообщили что-то невозможное. А за его спиной свёкор крикнул из кухни:
– Костя! Чайник поставь!
Она посмотрела на мужа, потом на дверь. И спокойно, без злости, почти ласково произнесла:
– Поставь ему чайник, Кость.
Повернулась и вышла. В подъезде пахло сыростью и побелкой. Замок щёлкнул за спиной, тихо и окончательно.
***
Три недели она жила в съёмной студии на Войковской. Двадцать три квадратных метра, окно во двор и батарея, которая грела на совесть.
По утрам варила кофе в турке. Никто не предлагал заменить его растворимым, никто не включал телевизор в шесть. Стол у окна был только её, и никто его не двигал. А тишина возвращалась каждое утро, привычная и тёплая, как чашка в ладонях.
Костя позвонил на девятый день, потом на двенадцатый. На пятнадцатый прислал сообщение: «Батя уехал. Трубы починили».
Лида прочитала и поставила телефон экраном вниз. Налила себе вторую чашку, хотя обычно пила одну.
За окном орали воробьи, и мартовское солнце лежало на подоконнике так, будто ему некуда было торопиться. Она подумала, что надо бы ответить. А потом решила, что этот ответ подождёт ещё немного.
Кофе остывал, и тишина гудела в ушах, как давно забытая мелодия. И впервые за эти пять недель Лида улыбнулась, не досчитывая до пяти.
А вы бы вернулись после такого сообщения?