Провал символизации — это состояние, в котором психический опыт не может стать мыслью, образом, рассказом, сновидением, знаком. То, что должно было быть пережито и переведено во внутреннюю речь, остаётся сырой интенсивностью: телесным напряжением, ужасом, приступом, навязчивым повторением, внезапным действием, немотой. Там, где могла бы возникнуть символическая ткань психики, возникает дыра.
С психоаналитической точки зрения символизация — одна из главных работ психики. Она превращает аффект в представление, телесное возбуждение — в переживание, утрату — в память, отсутствие — в знак. Ребёнок не рождается с готовой способностью символизировать. Эта способность строится в отношениях: когда его состояния распознаются, называются, выдерживаются другим. Сначала мать, или тот, кто её замещает, принимает на себя сырые, неоформленные состояния младенца — голод, страх, ярость, переполнение — и возвращает их в смягчённой, переносимой форме. Из этого опыта постепенно возникает внутренняя возможность думать о том, что раньше можно было только претерпевать.
Поэтому провал символизации почти всегда связан с опытом, который оказался слишком ранним, слишком внезапным, слишком массивным или слишком одиноким. Не всякое страдание ведёт к провалу символизации. Психика способна перерабатывать очень многое, если рядом есть другой, если есть пространство ожидания, если событие можно связать с образом, словом, временем. Но когда переживание обрушивается как избыток — без свидетеля, без контейнера, без языка, — оно не включается в психическую историю субъекта. Оно не становится прошлым. Оно остаётся внутри как инородное настоящее.
Именно поэтому травматическое часто не вспоминается, а повторяется. Человек не рассказывает то, что с ним произошло; он снова и снова попадает в сходные ситуации, воспроизводит невыносимое в отношениях, в симптомах, в выборе объектов, в саморазрушении. Повторение здесь — не память, а её неудача. Там, где невозможно символизировать, психика вынуждена разыгрывать.
З. Фрейд одним из первых показал, что симптом — это компромиссное образование, зашифрованная речь вытесненного. Но есть состояния, в которых сама возможность шифрования нарушена. Тогда мы имеем дело не с вытесненным содержанием, готовым вернуться в искажённой форме, а с тем, что никогда не было в полной мере представлено. Это различие существенно. В одном случае смысл скрыт, в другом — он ещё не возник. В одном случае аналитическая работа напоминает расшифровку, в другом — почти создание психического алфавита заново.
Ж. Лакан говорил, что бессознательное структурировано как язык. Но провал символизации как раз показывает предел этой формулы: есть такие зоны опыта, которые не вписались в символический порядок и поэтому возвращаются как вторжение Реального. Реальное в этом смысле — не «реальность» в бытовом понимании, а то, что не поддаётся опосредованию знаком, что не может быть до конца сказано, но именно потому навязчиво возвращается. Паническая атака, например, может быть прочитана как момент, когда тело говорит там, где субъект не может говорить. Соматический симптом, акт насилия, внезапный обрыв мышления, чувство пустоты — всё это возможные формы такого возвращения.
Провал символизации особенно заметен в клинике телесности. Когда переживание не получает психического представительства, тело начинает нести на себе тяжесть несказанного. Тогда человек не столько чувствует, сколько болеет своим чувством. Не печалится, а разваливается. Не злится, а взрывается. Не тоскует, а немеет. Не переживает утрату, а лишается сна, аппетита, кожи, дыхания. Тело становится сценой для того, что не смогло стать внутренним текстом.
Но не менее важна и другая форма провала — психическая пустота. Иногда отсутствие символизации выглядит не как избыток, а как дефицит. Человек говорит правильно, но без внутренней связанности; описывает события без аффекта; знает, что «должен чувствовать», но не чувствует; легко пользуется словами, но слова не касаются опыта. Это тоже провал символизации: не катастрофический прорыв неоформленного, а замораживание, при котором психика предпочитает не переживать, чтобы не столкнуться с непереносимым. В таком случае речь становится не носителем смысла, а защитой от него.
У У. Биона есть мысль, чрезвычайно важная для понимания этой проблемы: если сырые эмоциональные впечатления не перерабатываются в элементы, пригодные для мышления, субъект не может «думать свои мысли». Тогда мышление заменяется эвакуацией переживания: оно выбрасывается в другого, в тело, в действие, в бредовую конструкцию. Иначе говоря, провал символизации — это не отсутствие содержания, а отсутствие психической формы, способной его удержать.
Отсюда становится понятнее, почему некоторые люди не могут переносить паузу, ожидание, неопределённость. Способность символизировать тесно связана со способностью выдерживать отсутствие. Символ рождается там, где объект утрачен, но не уничтожен психически; где его можно не иметь буквально, но сохранить как образ, слово, след. Ребёнок, способный играть, уже умеет символизировать: кубик становится машиной, тряпка — морем, отсутствие матери — чем-то, что можно представить и пережить. И наоборот, когда отсутствие непереносимо, символ разрушается. Тогда нужен не знак, а немедленное присутствие; не мысль об объекте, а сам объект; не воспоминание, а слияние. Отсюда жадность, зависимость, невозможность траура, приступы ревности, невыносимость дистанции. Там, где символ не держит отсутствие, психика требует конкретности.
Провал символизации — это также кризис времени. Символическая работа вписывает переживание в последовательность: это было, это прошло, это можно вспомнить, оплакать, связать с другими событиями. Несимволизированное, напротив, не уходит в прошлое. Оно существует вне времени, как вечное сейчас. Поэтому травма часто переживается не как воспоминание, а как продолжающееся событие. Человек знает умом, что опасность миновала, но психически она всё ещё происходит. Символизация делает опыт историей, а её провал оставляет его катастрофой без даты.
В отношениях с другим провал символизации проявляется особенно драматично. Там, где нет слова, быстро появляется действие. Там, где нельзя сказать «я боюсь быть покинутым», возникает сцепление, контроль, обвинение. Там, где нельзя признать зависть, возникает обесценивание. Там, где нельзя пережить уязвимость, появляется жестокость. Не потому, что человек «плохой», а потому что несимволизированный аффект ищет кратчайший выход. Аналитическая работа в таких случаях состоит в том, чтобы помочь переживанию обрести форму, при которой оно перестаёт нуждаться в разрядке через акт.
Можно сказать и иначе: символизация — это то, что делает человека существом, способным не совпадать со своим переживанием. Пока чувство не символизировано, субъект захвачен им целиком. Он не имеет тревогу, а есть тревога. Не испытывает ярость, а становится яростью. Символическая дистанция вводит минимальный зазор между «я» и тем, что со мной происходит. Этот зазор — условие свободы. Поэтому провал символизации всегда несёт в себе угрозу утраты субъективности: человек превращается в место, где что-то происходит, но не того, кто может это помыслить.
И всё же важно подчеркнуть, что провал символизации — не окончательный приговор. Психоаналитический процесс существует именно потому, что даже там, где символическая ткань порвана, возможно медленное восстановление связей. Аналитик предлагает не готовый смысл, а присутствие, способное выдерживать бессмысленность, фрагментарность, повторы, молчание, телесные реакции, ненависть, зависимость, тупик. Он становится свидетелем там, где опыта раньше никто не удержал.Иногда первый шаг символизации — не слово, а сам факт того, что невыносимое разделено с другим и не разрушило его. Из этого постепенно рождается возможность назвать, различить, связать.
Символ не устраняет боль. Он не отменяет утрату, не исправляет прошлое, не делает травму «неслучившейся». Но он меняет форму существования боли в психике. Несимволизированное владеет субъектом, а символизированное становится частью его истории. Неисчерпаемое не исчезает, но приобретает контур. И тогда вместо повторения возможна память, вместо телесного крика — речь, вместо немой катастрофы — траур.
Пожалуй, именно в этом и состоит центральный смысл темы. Провал символизации — это точка, где психика терпит поражение перед избытком переживания. Но это и точка, откуда может начаться аналитическая работа: не с объяснения, а с рождения формы. Там, где не было знака, должен возникнуть знак. Там, где было лишь вторжение, должна появиться граница. Там, где была дыра, может возникнуть речь.