Ярость Леры была не просто обидой — она превратилась в физическую тяжесть, осевшую где-то под ребрами. Три года Михаил кормил её обещаниями, как дешевыми сластями, а она верила. Верила в его мифический развод, в их общее «завтра», в блеск витрин. А вчера увидела его в парке. Он нежно придерживал за локоть женщину, чья сияющая улыбка и округлившийся живот не оставляли сомнений: в той, настоящей жизни Михаила, для Валерии не было места даже в прихожей.
— Мы решили дать семье второй шанс, — спокойно, словно отчитываясь о покупке мебели, бросил он ей утром у офиса. — Нам пора закончить этот затянувшийся фарс, Лера. Не звони мне больше.
Дома, захлебываясь горьким вином, которое казалось на вкус как теплая медь, Лера открыла ноутбук. Экран мигнул мертвенно-голубым, высветив её бледное лицо. Пальцы дрожали, вбивая в поиск слова, от которых веяло сыростью: «Приворот. Намертво. Черная связка».
Дом гадалки на окраине города выглядел так, будто он медленно врастает в землю. Внутри пахло не благовониями, а старым воском, застоявшейся пылью и чем-то сладковато-тошнотворным, напоминающим запах увядших лилий.
— Вижу, пришла за чужим, — голос гадалки проскрежетал, как нож по кости. Она не смотрела на карты, её пустые глаза были устремлены куда-то за плечо Леры. — У него жена под сердцем дитя носит, их род сейчас под покровом высших сил. Не лезь, девка. Сломаешь не только судьбу, но и хребет.
— Я не на исповедь пришла! — Лера швырнула на стол смятые купюры. — Сделайте так, чтобы он без меня вздохнуть не мог. Чтобы ползал за мной, как цепной пес!
Старуха медленно отодвинула деньги.
— Приворот — это не любовь. Это рабство души. Но ты не слышишь... Уйдешь сейчас — останешься при своем. Останешься — станешь ничьей. Тень за тобой уже ходит, а ты её в дом зовешь.
Лера выскочила вон, чувствуя, как злоба придает ей сил. Старуха просто выжила из ума, решила она. Если ведьма не поможет, она поможет себе сама.
Новолуние выдалось аномально холодным. Кладбище встретило Леру оглушительной тишиной — ни шороха листвы, ни крика ночной птицы. Подстегнутая коньяком из фляжки, она бродила между крестов, пока не нашла нужную могилу. Свежий холмик, еще не осевшая земля. Михаил Петрович Смирнов. 1974–2026.
— Тезка, — прошептала она, икнув. Колени коснулись ледяной грязи.
Она делала всё в точности, как советовал аноним на форуме «Темный путь». Зажгла черные свечи — их пламя не давало тепла и горело странным, ядовито-зеленым цветом. Окропила землю своей кровью из глубокого пореза на ладони. Привязала фотографию живого Миши к холодному основанию креста тяжелой черной лентой.
Слова заклятия путались, коньячный туман мешал сосредоточиться. Вместо того чтобы просить «привязать живого к живой», она, захлебываясь в рыданиях и хмельном бреду, выдохнула:
— Соединись со мной... Приди и возьми своё. Отныне мы — одна плоть и один дух. До самого конца.
Она не оставила «откупа». Не поклонилась стражам. Просто бросила пустую фляжку прямо на могилу и бросилась к калитке, не оборачиваясь. Ей казалось, что за спиной раздался тяжелый, влажный вздох, словно кто-то глубоко под землей наконец-то смог набрать в легкие воздуха.
Михаил не пришел. Напротив, он исчез окончательно. Но Лера больше не чувствовала себя одинокой. Напротив, её не покидало ощущение, что квартира стала тесной.
На девятую ночь начались настоящие кошмары. Ей снилось, что она лежит в узком, обитом дешевым атласом ящике. Сверху на крышку с глухим стуком падала земля. Рядом кто-то дышал — тяжело, со свистом, словно горло было забито песком и червями.
— Ты звала... — шептал голос, лишенный связок. — Я пришел, суженая. Нам теперь долго быть вместе.
Она проснулась в ледяном поту. В комнате стоял невыносимый запах формалина и прелой травы. В углу, в самой густой тени, стоял силуэт. Мужчина. Высокий, в испачканном землей костюме, который был ему велик. Его кожа имела серовато-перламутровый оттенок, а вместо глаз в лунном свете блестели две бездонные впадины.
Через две недели Лера превратилась в живой труп. Коллеги по офису инстинктивно отодвигали свои столы подальше — от девушки исходил тонкий, едва уловимый запах гнили. Она почти не спала. Стоило ей закрыть глаза, как ледяные, окоченевшие пальцы начинали перебирать её волосы.
Финальный ужас настиг её в ванной. Лера плеснула в лицо водой, пытаясь смыть морок. Когда она подняла взгляд на зеркало, крик застрял в горле.
За её спиной, положив подбородок ей на плечо, стоял Мертвец. В отражении было видно, как его разлагающиеся губы растягиваются в подобии улыбки. Его рука — голая кость, обтянутая пергаментной кожей — медленно сжималась на её шее.
— Ты дала мне кровь, — прохрипел он, и его ледяное дыхание обожгло ей ухо. — Ты дала мне имя. Ты открыла дверь. Теперь я твой муж.
Лера приползла к гадалке, когда у неё уже не осталось сил даже на плач. Её кожа стала такой же серой, как у её преследователя.
— Ты привязала к себе мертвую петлю, дура, — без жалости сказала старуха, окуривая комнату горькой полынью. — Ты просила «соединиться», и он соединился. Он ест твою жизненную силу вместо хлеба. Еще месяц — и он утащит тебя в ту самую могилу, чтобы обряд завершился до конца.
Гадалка провела ритуал отсечения. Это было больно — Лера чувствовала, как от её души с мясом отрывают что-то тяжелое.
— Я верну его в землю, — прошептала ведьма, закрывая зеркало черной тканью. — Но помни: ты осквернила себя кладбищенской кровью. Ты теперь для мира живых — «пустая». Мужчины будут чувствовать от тебя холод склепа и бежать без оглядки. Ты никогда не познаешь тепла, за которое так боролась.
Валерия выполнила все указания: рассыпала соль на пороге, зарыла мешочки с песком в изножье могилы, выла заговорные слова, пока голос не сорвался. Призрак исчез. В квартире стало тихо. Слишком тихо.
Прошло много лет. Лера живет в абсолютной, звенящей пустоте. Она всё еще молода, но зеркала в её доме завешены — она боится увидеть в них пустоту за своей спиной. Мужчины обходят её стороной, инстинктивно содрогаясь от случайного касания её ледяных рук. Но самое страшное случается в тихие безветренные ночи. Лера ложится в постель и чувствует, как край одеяла сдвигается, словно кто-то невидимый и очень холодный ложится рядом, терпеливо ожидая момента, когда она, наконец, состарится и вернется к нему — к своему единственному, законному «суженому».