Дочь привезла мать в пансионат в сентябре. Ключи от квартиры мать отдала сама — на всякий случай.
— Мам, тебе тут лучше. Присмотр, еда. Я буду платить.
— Оксана, я сама могу...
— Мам. Не спорь. Я дочь, я решаю.
Маргарита Павловна достала карандаш из кармана. Привычка — сорок два года в бухгалтерии.
— А квартира?
— Стоит. Слежу.
Маргарита убрала карандаш. Не записала.
Маргарита Павловна сидела у окна и считала машины на парковке. Три с утра, потом одна уехала, потом приехала синяя — не та, что была. За восемь месяцев в пансионате «Тёплый берег» она выучила расписание парковки лучше, чем расписание завтраков.
Карандаш торчал из нагрудного кармана халата. Привычка — сорок два года в бухгалтерии, и даже на пенсии рука тянулась проверить, на месте ли. На месте. Всегда на месте. А вот Маргарита Павловна — не на месте, и это чувствовалось с первого дня.
В коридоре скрипнула каталка. Кому-то из третьего крыла везли обед в палату — тем, кто не вставал. Маргарита встала с подоконника, прошла к раковине, сполоснула чашку из-под утреннего чая. В комнате пахло хлоркой и чуть-чуть — варёной капустой из столовой этажом ниже.
Дочь приезжала по субботам.
Оксана входила быстро, ставила пакет с фруктами на тумбочку, целовала мать в щёку — быстро, едва коснувшись — и садилась на край кровати, проверяя что-то в телефоне.
— Мам, как тут?
— Нормально, — Маргарита убрала чашку в шкафчик. — Каша сегодня пригорела, но это мелочи.
— Ну вот видишь, — Оксана не подняла глаз от экрана. — Всё нормально. Я же говорила — привыкнешь.
На стене висел календарь с видом Байкала — казённый, одинаковый в каждой комнате. Маргарита зачёркивала дни карандашом, и от этих крестиков календарь выглядел так, будто кто-то вёл дневник заключённого.
— Оксана, я тут бельё постирала. Руками, в раковине. У них машинка на весь этаж одна, очередь на три дня.
Дочь подняла голову.
— Мам, зачем ты стираешь? Тут для этого люди есть. Ты же не дома.
Маргарита расправила полотенце на спинке стула — тщательно, по привычке, без единой складки.
— Мне не трудно. Руки целые, голова ясная. Зачем кого-то ждать, если могу сама?
— В этом и проблема, — Оксана положила телефон на колено экраном вниз. — Тебе семьдесят шесть, а ты думаешь, раз ноги ходят — значит, всё хорошо. А кто проверит давление в три ночи? Именно поэтому мы тебя сюда и устроили.
«Мы». Маргарита отметила это слово, но промолчала.
— Я здорова, Оксана.
— Мам, ты бухгалтер, а не врач. Здоровье — это не когда «руки целые». Это когда за тобой присматривают. Давление, сахар, контроль. Тут всё это есть.
Маргарита хотела ответить, что давление у неё сто двадцать на восемьдесят и что сахар она проверяла сама, обычным глюкометром, каждое утро, ещё до того, как Оксана стала экспертом по чужому здоровью. Но дочь уже встала, поправила сумку и достала телефон.
— Мне ехать, мам. На показ опаздываю. Фрукты на тумбочке, мандарины помой — они с рынка.
Дверь закрылась. На тумбочке остался пакет. Маргарита развязала его — мандарины, и правда с рынка, мелкие, кислые, по семь рублей за штуку. Она знала эту цену, потому что считала всё. Всю жизнь.
За стенкой кто-то включил радио — тихо, на чужой волне, и женский голос принялся рассказывать рецепт шарлотки таким тоном, будто шарлотка — единственное, ради чего стоит жить.
***
На третий день после визита Оксаны Маргарита спустилась за кипятком. Электрический чайник стоял в конце коридора, у стойки администратора, и чтобы до него дойти, нужно было пройти мимо вестибюля.
Она не собиралась подслушивать. Она просто шла за кипятком — в тапочках, с чашкой, карандаш за ухом.
За стойкой сидела медсестра Наташа — молодая, в очках, всегда с журналом. Рядом стояла женщина в пальто, которую Маргарита видела раз или два — чья-то дочь, приезжавшая по средам.
— У вашей мамы пенсия какая? — спросила Наташа, листая папку. Голос будничный, рабочий.
— Девятнадцать, — ответила женщина. — Но нам обещали, что хватит.
— Хватит, — Наташа перевернула страницу. — У нас восемнадцать пятьсот базовая. Комната с удобствами — двадцать. Вот, например, Маргарита Павловна из четырнадцатой — у неё двадцать две, мы берём ровно двадцать.
Маргарита остановилась в двух шагах от стойки. Чашка замерла в руке.
— А остальное куда? — спросила женщина.
— Две тысячи — на личные расходы. Но это дочь решает. У нас оплата автоматом идёт, с пенсионного счёта.
Женщина кивнула и ушла. Наташа захлопнула папку.
Маргарита стояла у стены. Карандаш — за ухом. Чашка — в руке. В голове — одно число. Двадцать две тысячи. Весь её доход. И двадцать из них уходят сюда, в «Тёплый берег».
Оксана говорила: «Мам, не переживай насчёт денег, я всё решила».
Маргарита тогда решила, что это значит — Оксана платит. Что дочь тратит свои деньги на мать. Что это та самая забота, за которую стыдно, но приятно.
Она развернулась и пошла к себе. Кипяток подождёт.
В комнате достала карандаш, вырвала лист из середины блокнота — нового, чистого, который Оксана привезла месяц назад. Написала: «Пенсия — 22 000. Пансионат — 20 000. Остаток — 2 000. Кто платит?»
Подчеркнула последний вопрос. Дважды.
Карандаш лежал на листе, и грифель оставил вмятину на бумаге, как печать.
***
В столовой было шумно — если шумом можно назвать звяканье ложек о тарелки и бормотание телевизора, повёрнутого к стене, чтобы никто не спорил о канале.
Маргарита села на своё место — третий стол у окна, левый стул. Напротив сидел Григорий Ильич, бывший учитель математики, восемьдесят пять, высокий даже сидя, очки на верёвочке. Он снимал их и протирал полой рубашки всякий раз, когда собирался сказать что-нибудь, о чём думал дольше минуты.
— Григорий Ильич, — Маргарита отодвинула тарелку с кашей. — Вы давно тут?
— Третий год, — он поставил очки на стол, будто положил книгу на полку. — Сын привёз. Сказал — временно.
Маргарита помолчала. За окном столовой мальчик на самокате проехал вдоль забора, и Григорий Ильич проводил его взглядом до самого поворота.
— А кто платит? За вас?
— А вы как думаете? — он повернулся к ней. — Моя — двадцать четыре. Минус двадцать сюда. Четыре — мне на мыло и газеты. Сын доплачивает ноль. Ни копейки. Я сам себя содержу.
Каша на его тарелке остывала. Григорий Ильич не притронулся.
— Нас тут половина — тех, кого дети сдали, — он говорил тихо, но так, будто диктовал условие задачи. — И все — за свои деньги. Фёдоровна из шестой — у неё дочь квартиру продала. Зинаида из девятой — дочь на её пенсию машину в кредит оформила. Мы тут не живём, Маргарита Павловна. Мы тут финансируем их свободу от нас.
В столовой повар загремел противнем. Кто-то позвал медсестру. Телевизор бормотал о погоде — завтра дождь.
Маргарита взяла карандаш из кармана, положила на стол рядом с тарелкой. Не писала — просто положила, как кладут инструмент перед работой.
— У меня квартира, — сказала она. — Двухкомнатная, на Строителей.
— Стоит?
— Я думала — стоит.
Григорий Ильич надел очки.
— Проверьте.
Она вернулась в комнату и достала телефон. Оксана стояла в контактах первой — с фотографией трёхлетней давности, где дочь улыбалась у какого-то ресторана. Маргарита пролистала вниз, нашла номер Зинаиды Кузьминичны — бывшей соседки по площадке.
Набрала. Четыре гудка. Пять.
— Алло? — голос Зинаиды — хриплый, домашний.
— Зинаида Кузьминична, это Рита. Из четырнадцатой квартиры.
— Рита! Господи! А я думала, ты в санаторий уехала. Оксана говорила — санаторий, что-то с коленями...
Маргарита промолчала. За окном на парковке хлопнула дверца машины. Кто-то уезжал.
— Зинаида Кузьминична. У меня в квартире кто-нибудь есть?
Зинаида Кузьминична не отвечала. Три секунды, четыре, пять.
— Рита, ты... не знала?
— Что не знала?
— Там люди. Молодая пара. С сентября, как ты уехала. Они мне говорили — мы снимаем, Оксана Сергеевна нам сдала. Тридцать тысяч, Рита. Я думала, ты в курсе.
Маргарита села на кровать. Телефон прижат к уху так, что пластик скрипнул.
— Спасибо, Зинаида Кузьминична.
— Рита, ты как? Рита, ты...
Маргарита нажала «отбой» и положила телефон на тумбочку. Рядом с мандаринами.
Двадцать две тысячи — доход. Двадцать уходит в пансионат. Тридцать тысяч за квартиру — дочери. Маргарита всю жизнь считала чужие деньги. А свои — не увидела.
Она достала тот лист из блокнота, разгладила на колене и дописала: «Квартира — сдаётся. 30 000 — Оксане. Итого Оксана получает: 30 000 в месяц + квартира. Маргарита получает: комнату с видом на парковку».
Карандаш прорвал салфетку на последней цифре.
Маргарита Павловна, бухгалтер с сорокадвухлетним стажем, не увидела самой простой проводки в своей жизни. Дебет — мать. Кредит — дочь. Сальдо — ноль. Для матери — ноль.
***
Наутро Маргарита приготовила оладьи.
Общая кухня на этаже — одна плита, одна сковородка, масло казённое. Но руки помнили, и через двадцать минут на столе стояла тарелка — десять штук, ровных, одинаковых, горячих. Три соседки — Фёдоровна, Тамара из седьмой и Лиза, которой было всего шестьдесят восемь и которая попала сюда после инсульта, — ели и молчали. Фёдоровна положила добавку, не спрашивая. Лиза облизала палец и сказала: «Как у мамы».
Оксана приехала в субботу. Увидела сковородку в раковине.
— Мам, ты опять готовишь? — она поставила пакет на тумбочку. — Тебе запрещали — тут есть повар. Ты мешаешь персоналу.
— Я не мешала. Девочкам невкусно тут, Оксана. Им каша пригоревшая — каждое утро. Я испекла десять оладий.
— Девочкам по восемьдесят, им всё невкусно, — Оксана подошла к зеркалу и проверила помаду. — Не выдумывай. Тебе шестнадцать лет на пенсии, а ты всё не можешь остановиться. Я для чего тебя сюда устроила — чтобы ты наконец отдохнула. Как нормальный человек. Без этих твоих подвигов с оладьями и стиркой.
Маргарита стояла у раковины, и в сковородке на дне ещё блестело масло — чуть-чуть, на самом дне, как бывает после хорошей готовки.
— Оксана, я хочу спросить.
— Мам, мне ехать надо. Что?
— Моя герань. С подоконника. Ты можешь привезти?
Оксана повернулась от зеркала.
— Какую герань, мам? Там ремонт, всё переставили. Твоя герань мешала.
— Той герани было семь лет, — Маргарита вытерла руки полотенцем. — Я её с отводка вырастила. С маминого цветка. Бабушкиного.
— Мам, это цветок. Не драматизируй.
Маргарита убрала полотенце и повернулась к дочери.
— Оксана. Что с моей квартирой?
Оксана подняла сумку с кровати, закинула на плечо.
— Квартира стоит, мам. Я слежу. Не переживай.
Дочь вышла. Каблуки простучали по линолеуму коридора, всё тише, потом стихли за дверью лестничного пролёта.
Маргарита стояла у окна. На парковке Оксана села в машину, проверила телефон, завела двигатель. Зеркало заднего вида, поворотник, выезд. Как на показе квартиры — быстро, деловито, без лишнего.
Квартира стоит. Маргарита знала, что это ложь. Но вслух ложь звучала иначе, чем в голове, — увереннее, аккуратнее, как подготовленная презентация.
В столовой Григорий Ильич ел суп. Маргарита села напротив.
— Проверили? — спросил он, не поднимая ложки.
— Сдаёт за тридцать тысяч. С самого сентября.
Григорий Ильич снял очки. Протёр. Надел. Это заняло полминуты — столько, сколько нужно учителю, чтобы подобрать слова для ученика, который только что решил задачу и не обрадовался ответу.
— Значит, вы для дочери — статья дохода, Маргарита Павловна. Не расхода.
Ложка в его руке качнулась, и суп мелькнул на краю тарелки, но не пролился.
— Она считает, что заботится, — сказала Маргарита.
— Они все так считают. Мой — тоже. «Папа, тебе так лучше, тебе присмотр нужен». А квартиру — на племянника оформил. Я узнал через полтора года. Из письма из налоговой.
Маргарита молчала. В окне столовой за забором мальчик на самокате проехал обратно — в другую сторону, как будто его маршрут был замкнутым, как и всё в этом месте.
— Вы бухгалтер, — Григорий Ильич поставил тарелку на край подноса. — Посчитайте. На бумаге. Цифры не врут. Люди — врут.
***
Маргарита позвонила Сергею в среду. Зять брал трубку с третьего гудка — всегда, как по расписанию, будто проверял номер и решал, отвечать или нет.
— Серёжа, здравствуй. Это Рита Павловна.
— Здравствуйте, Рита Павловна, — голос глухой, осторожный, как у человека, который стоит в коридоре и не хочет, чтобы из комнаты услышали. — Как вы там?
— Серёжа, мне нужны вещи из квартиры. Зимний жакет — он в шкафу, левая секция. И альбом. С фотографиями мужа. На верхней полке, за коробкой с документами.
Пауза. Маргарита слышала в трубке телевизор — футбол, или что-то с комментатором.
— Рита Павловна, Оксана сказала — всё, что нужно, мы привезли.
— Серёжа. Я не прошу всё. Я прошу альбом. С фотографиями Николая. Это мои вещи, в моей квартире.
Ещё пауза. Длиннее первой. В трубке комментатор кричал «гоол», и крик звучал так неуместно, что Маргарита прижала телефон плотнее.
— Я... спрошу у Оксаны, — сказал Сергей.
— Серёжа, это МОЯ квартира. МОИ вещи. Мне не нужно разрешение дочери, чтобы забрать альбом с фотографиями покойного мужа.
— Рита Павловна, я не хочу лезть между вами.
На фоне — голос Оксаны, далёкий, но чёткий: «Серёж, положи трубку, я сама разберусь».
Сергей не ответил. Маргарита ждала — секунда, две, три.
— Серёжа?
— Рита Павловна, давайте... Оксана вам перезвонит. Хорошо?
Он повесил трубку.
Маргарита сидела на кровати, телефон в руке. Оксана не перезвонила — ни в тот вечер, ни на следующий день, ни через два дня. Сергей тоже не перезвонил.
На третий день Маргарита открыла контакты, нашла номер Оксаны, посмотрела на фотографию с рестораном. Палец навис над кнопкой вызова. Секунда. Две.
Закрыла телефон. Убрала в тумбочку.
Не сейчас.
Вместо этого она достала лист из блокнота — тот, с расчётами — и добавила ещё одну строчку: «8 месяцев × 30 000 = 240 000 руб. 8 месяцев × 20 000 (моя пенсия) = 160 000 руб. Итого дочь получила: 400 000 руб. Мать получила: 0».
Карандаш замер на нуле. Маргарита подчеркнула его дважды — так же, как подчёркивала итоговые суммы в годовых отчётах, когда цифра не сходилась.
***
Оксана приехала в субботу. Но не одна — с Сергеем. Маргарита увидела их из окна: Оксана шла впереди, сумка на плече, телефон в руке. Сергей — на два шага позади, руки в карманах куртки, голова чуть опущена.
Они вошли в комнату. Оксана поставила пакет на тумбочку, Сергей остановился у двери и привалился к косяку — не вошёл, а встал на границе, как человек, который хочет иметь возможность уйти.
— Мам, Серёжа говорит, ты звонила. Просила какой-то альбом.
— Не какой-то, — Маргарита сидела на стуле у окна, карандаш в кармане халата. — Альбом с фотографиями Коли. Моего мужа. Твоего отца.
Оксана поморщилась — быстро, почти незаметно, как морщатся от неудобного вопроса клиента на показе.
— Мам, я привезу. Но не сейчас — там сложно добраться до верхней полки, надо стремянку...
— Оксана. В квартире живут люди.
На парковке за окном кто-то захлопнул багажник, и звук влетел в комнату через открытую форточку.
— Мам, ну что ты себе напридумывала? — Оксана села на кровать, положила ногу на ногу. — Квартиранты — временно. Пока ремонт. Деньги — на содержание квартиры. Коммуналка, знаешь, сама не платится.
Маргарита достала из кармана сложенный лист. Развернула. Положила на тумбочку перед дочерью — рядом с пакетом.
— Двадцать две тысячи — моя пенсия. Двадцать — сюда, в пансионат. Тридцать тысяч — квартиранты платят тебе. Посчитай сама.
Оксана не взяла лист. Она смотрела на него, как на предмет, который не должен был тут оказаться.
— Ты серьёзно, мам? — голос стал выше, быстрее, как перед закрытием сделки. — Я тебя УСТРОИЛА. Нашла это место. Объездила пять пансионатов. Потратила три недели. Двадцать тысяч — это НИЖЕ РЫНКА. Другие по сорок платят. А ты меня — проверяешь? Как... как подрядчика?
— Я бухгалтер, — Маргарита сказала это тихо, но без дрожи. — Я проверяю цифры. Это моя работа. И это мои деньги.
— Твои деньги! — Оксана встала с кровати. — А кто тебе эту пенсию оформлял? Кто документы собирал? Кто в пенсионный фонд ездил? Я, мам. Я.
Маргарита повернулась к Сергею. Он стоял у двери, перебирая что-то мелкое и звенящее в кармане куртки.
— Серёжа. Ты знал?
Сергей не ответил. Звяканье в кармане стало чаще, мельче, как метроном, который кто-то раскрутил.
— Серёж, не лезь, — Оксана повернулась к нему, потом обратно к матери. — Мам, я тебе объясняю: квартира стоит пустая — это убытки. Коммуналка капает, трубы гниют, никто не проветривает. Я нашла жильцов, чтобы квартира не превратилась в развалину. Это нормальная практика. Любой риелтор тебе скажет.
— Я не спрашиваю риелтора. Я спрашиваю дочь.
— А дочь тебе отвечает: я сделала как лучше!
Маргарита взяла лист с тумбочки, потому что Оксана так и не прикоснулась к нему.
— Тридцать тысяч в месяц. Восемь месяцев. Двести сорок тысяч, Оксана. Куда пошли эти деньги?
— На содержание! На твоё содержание, мам! На фрукты, на одежду, на...
— Фрукты, — Маргарита положила лист на колени. — Мандарины по семь рублей за штуку. Раз в неделю. Килограмм мандаринов, Оксана. Это не двести сорок тысяч.
Оксана шагнула к двери. Сергей посторонился — быстро, как расступаются перед начальником.
— Знаешь что, мам? Ты бухгалтер — вот и считай. А я — живой человек, и я не обязана отчитываться перед матерью за каждую копейку, которую трачу на ЕЁ ЖЕ содержание.
Она подхватила сумку, скомкала лист с расчётами одним движением и бросила в мусорное ведро у двери.
— Поехали, — бросила Сергею.
Сергей посмотрел на Маргариту — полсекунды, не больше — и вышел следом. Дверь закрылась.
Маргарита слышала каблуки в коридоре. Потом тишину. Потом — далеко, за окном — звук заведённого двигателя.
Она подошла к ведру, достала скомканный лист, расправила на колене. Все цифры на месте. Бумага мятая, но цифры — ровные.
***
Две недели прошли тихо. Маргарита не звонила Оксане. Оксана не приехала в субботу — впервые за восемь месяцев. Вместо неё позвонила в понедельник: «Мам, у меня сделка горит, приеду на следующей». Маргарита сказала «хорошо» и повесила трубку.
Григорий Ильич спросил за обедом:
— Позвонили?
— Кому?
— Себе. В полицию. В прокуратуру. Куда хотите — квартира ваша, право ваше.
Маргарита покрутила карандаш в пальцах.
— Она — единственная, Григорий Ильич. Больше никого.
— У меня тоже — единственный, — он отодвинул тарелку. — И я третий год тут.
За окном дождь начался без предупреждения — крупный, майский, и по парковке побежали ручьи, заливая бордюры.
Маргарита вернулась в комнату и взяла телефон. Набрала Оксану. Гудок, второй, третий — обычно дочь брала на втором.
— Да, мам, — голос деловой, быстрый, на фоне гул машины.
— Оксана. Я хочу домой.
Пауза. Шорох — Оксана перекладывала телефон.
— Мам, тебе там лучше. Мы же обсуждали.
— Мы не обсуждали, — Маргарита говорила ровно, как зачитывала акт сверки. — Ты решила. Я подписала, потому что доверяла. Но я хочу домой. Квартира — моя. Я хочу вернуть ключи.
— Мам, там жильцы. Договор до конца года. Я не могу их выселить — неустойка.
— Это не твой договор. Это моя квартира. Я собственник.
— Мам, давай не по телефону. Я приеду в субботу, поговорим.
— Приезжай, — Маргарита положила трубку.
Суббота. Ещё пять дней. Маргарита знала, зачем Оксане время. Не чтобы подготовить ответ — чтобы подготовить аргументы, почему мать неправа. Риелтор всегда готовит аргументы.
***
Оксана приехала в субботу, в два часа. Одна. Сергея не было — и это уже было знаком: когда дочь приезжала решать, она приезжала одна.
Маргарита сидела на стуле у окна. На тумбочке — новый лист, с новыми расчётами. Карандаш — в кармане.
Оксана вошла без пакета. Без фруктов. Села на кровать, положила сумку рядом. Телефон оставила в сумке — впервые за все визиты.
— Мам. Давай поговорим по-взрослому.
— Давай.
— Тебе семьдесят шесть. Ты живёшь одна. Квартира — третий этаж, без лифта. Зимой — гололёд, скорая ехала бы сорок минут. Я не могу приезжать каждый день. Серёжа работает. Тут — врач рядом и трёхразовое питание. Тебе объективно лучше тут.
Маргарита слушала. В коридоре кто-то катил каталку — привычный скрип, который уже не замечаешь, как шум холодильника.
— Я не спорю, что тут чисто и кормят, — ответила Маргарита. — Я спорю с тем, что ты платишь за это моими деньгами. И зарабатываешь на моей квартире. И врёшь мне, что квартира стоит пустая.
— Я не врала, я...
— Квартиранты живут с сентября, Оксана. Зинаида Кузьминична подтвердит. Тридцать тысяч в месяц. Ты получила за восемь месяцев двести сорок тысяч с моей квартиры. Плюс моя пенсия — сто шестьдесят тысяч — пошла сюда. Я себя содержу сама, Оксана. А ты на мне зарабатываешь.
— Мам, ты так говоришь, будто я — мошенница!
— Я так говорю, потому что я бухгалтер. И цифры — вот, — Маргарита протянула лист.
Оксана посмотрела на него. Не взяла.
— Ты бухгалтер, а считаешь как ребёнок, — голос стал жёстче, ниже, как бывает, когда клиент начинает торговаться по цене, а риелтор решает закрыть сделку. — Двадцать тысяч за пансионат — это НИЖЕ РЫНКА. Я нашла это место за три недели. Объездила пять вариантов. Везде — по сорок. Скажи спасибо, что я нашла за двадцать. Другие матери мечтают, чтобы дети вообще позвонили.
— Я не прошу звонить. Я прошу вернуть ключи.
— Ключи, — Оксана встала. — Ключи. Хорошо. Давай я верну ключи. Давай ты поедешь домой. На третий этаж, без лифта. Одна — без врача и без присмотра. И когда тебе станет плохо — а станет, мам, в семьдесят шесть всем становится плохо — ты позвонишь мне. И я опять брошу всё, приеду, и буду снова искать тебе место. А места — знаешь что? Заканчиваются. Это не магазин. Тут очередь.
В коридоре за дверью послышались шаги — Григорий Ильич шёл к себе после обеда, и его палка стучала по линолеуму ровно, как метроном.
— Мне не станет плохо, — Маргарита положила лист на тумбочку. — Мне здесь плохо. Там — дома. Ты это знаешь.
Оксана подхватила сумку.
— Мам. Ты подписала документы. Добровольно. Никто тебя не заставлял. Я сохраню эти документы — на случай, если ты решишь жаловаться. Подумай об этом.
Маргарита не отвела взгляд.
— Ты мне угрожаешь?
— Я тебе объясняю реальность, — Оксана поправила сумку на плече. — Подумай до следующей субботы. Спокойно. Без эмоций. Как бухгалтер.
Она вышла. Каблуки по линолеуму. Дверь лестницы. Тишина.
Маргарита подошла к окну. На парковке Оксана села в машину. Сергей ждал на пассажирском — значит, привёз и сидел в машине, пока жена «решала вопрос». Оксана захлопнула дверь, и через секунду — Маргарита видела это сверху, через стекло — повернулась к Сергею и стала говорить. Быстро. Руками показывала — жест рубящий, как при подписании договора.
Сергей кивнул. Один раз.
Машина тронулась.
Маргарита стояла у окна и смотрела, как машина дочери выезжает с парковки, поворачивает направо и скрывается за тополем. На заднем сиденье она заметила — или ей показалось — пакет с фруктами. Тот самый, который Оксана забыла на тумбочке в прошлый раз. Или не забыла — забрала.
За стенкой у Фёдоровны зазвонил телефон. Фёдоровна не подняла — она плохо слышала. Телефон звонил долго, на весь этаж, и никто не подходил.
***
В машине Оксана вела молча первые две минуты. Потом заговорила — не поворачиваясь к Сергею, глядя на дорогу.
— Посчитала она. Бухгалтер. Сорок два года за столом, а жизни не видела.
Сергей перебирал связку в кармане куртки — среди своих, от машины и гаража, болталась одна лишняя. Маленькая, два ключа на колечке с пластмассовой биркой, на которой фломастером было написано «Строителей 14».
— Серёж, ты чего молчишь?
— А что сказать, — он не повернулся, смотрел в окно, на бордюр. — Твоя мать. Твоё решение.
— Вот именно. Моё. И я решила правильно. Ей там лучше. Присмотр, еда, врач. А квартира стояла бы пустая, трубы бы потекли, соседи бы затопили. Я — спасла ситуацию. А она мне — «ты мошенница».
Сергей достал связку с биркой «Строителей 14». Повертел в пальцах — две секунды, три. Убрал обратно в куртку.
— Знаешь, что самое смешное? — Оксана включила поворотник. — Она думает, что тридцать тысяч — это много. Тридцать тысяч, Серёж. За двухкомнатную. Я могла бы сдавать за сорок пять, если бы сделала ремонт. Но я же не стала — пожалела. Оставила как есть. А она мне — «ты зарабатываешь».
Светофор. Красный. Машина остановилась. За перекрёстком — торговый центр с яркой вывеской, и в стекле отражалось вечернее небо.
— Между прочим, — она барабанила пальцами по рулю, — я с этих денег Лёшке репетитора оплачиваю. ЕГЭ через год. Это бабушкины деньги на бабушкиного внука идут. Если так подумать — это вообще семейный бюджет, а не какая-то «схема».
Сергей кивнул. Зелёный.
— И ещё, — голос стал выше на полтона, — она сказала: «ты мне угрожаешь». Я ей ничего не угрожала. Я ей объяснила. Документы — подписаны. Добровольно. Не под давлением, не в невменяемом состоянии. Если она пойдёт жаловаться — это её слово против документов. А документы, Серёж, — она усмехнулась, — это моя работа. Я их готовила.
Машина набрала скорость. По обочине бежала собака, и Сергей проводил её взглядом, как Григорий Ильич провожал мальчика на самокате.
— И потом, — Оксана сбросила скорость перед поворотом, — даже если она вернётся, ей одной не справиться. Через полгода придёт обратно. Только место будет занято, и уже не за двадцать — за сорок. И тогда скажет: «Оксана, устрой меня». И я устрою. Потому что я — дочь. А она — мать, которая не понимает, что в семьдесят шесть нужно сидеть и не дёргаться.
Сергей смотрел в окно. Связка с биркой «Строителей 14» лежала во внутреннем кармане, и он знал, что она там, — но не доставал.
— Позвони ей вечером, — сказала Оксана. — Скажи: «Рита Павловна, подумайте. Оксана вас любит. Всё ради вас». Она тебя послушает — ты для неё зять, не дочь. С зятьями они мягче.
Сергей достал телефон. Открыл контакты. Пролистал до «Р» — «Рита Павловна». Посмотрел на номер. Закрыл телефон. Убрал в куртку — не в тот карман, где связка.
— Позвоню, — сказал он.
Машина свернула во двор. Оксана заглушила двигатель, достала телефон, проверила сообщения. Одно от клиента: «Когда показ?». Набрала ответ — быстро, двумя большими пальцами, как набирала всё в жизни.
На заднем сиденье лежал пакет. Не с фруктами — с документами из пансионата, которые Оксана забрала у администратора на выходе. Копия договора. Копия согласия. Подпись матери — ровная, бухгалтерская, разборчивая.
Сергей вышел из машины, захлопнул дверь. Связка в кармане звякнула — негромко, коротко — и он сунул руку глубже, чтобы не звенело.