Стены замка говорили на языке костей, и шут Клод понял это раньше всех — за три дня до того, как в подвалах кончилась мука.
Он не слышал слов. Слова были слишком грубы для этого шепота. Он чувствовал вибрацию в зубах, когда прижимался ухом к холодному камню по ночам. Вибрация складывалась в ритм, ритм — в дыхание, а дыхание пахло известкой и старым жиром. Тем самым, который вытапливают из человеческих бедренных костей.
— Ты опять подслушиваешь, шут? — герцог Филипп появился из темноты коридора с факелом в руке. Его лицо, всегда мясистое и румяное, стало серым, как чумные бубоны. — Иди развлекай народ. Там, внизу, твоя публика.
Клод кивнул, нацепил колпак с бубенцами и пошёл в подвал.
В подвале пахло не смертью. Смертью пахнут гниющие овощи и несвежая рыба. Здесь пахло мясом — варёным, жареным, сырым. Запах въелся в стены, смешался с плесенью и потом, стал таким густым, что его можно было резать ножом.
Сто два человека. Столько осталось от трёхсот, которых герцог загнал в подземелье месяц назад, когда чума пришла в Бургундию. Сто два человека сидели на соломе, обдирая зубами кости, и смотрели на шута мутными, голодными глазами.
— Ваше сиятельство прислал меня поднять вам настроение, — объявил Клод, дёргая колпак. — Кто хочет услышать шутку?
Тишина. Потом старуха с повязкой на гноящейся руке прошамкала:
— Шутку? Мы уже съели шута. В прошлую среду. Он был жилистый.
Клод сглотнул. Он знал, что предыдущего шута звали Пьер. Он пропал в тот же день, когда в подвалах кончилась солонина.
— Моя шутка про герцога, — быстро сказал Клод. — Почему герцог не боится чумы? Потому что у него уже нет сердца.
Никто не засмеялся. Но одна женщина в углу — Клод запомнил её как жену кузнеца, звали Беатрис — вдруг закашлялась, и изо рта у неё вылетел кусок чего-то тёмного, похожего на печень.
— Это лечит, — сказала она, вытирая губы. — Мясо заражённых. Я болела три дня, а теперь встала. Жар спал.
— Ведьмовство, — прошептал кто-то.
— Не ведьмовство. — Беатрис поднялась на ноги, шатаясь. — Чума боится саму себя. Если съесть того, кто умирает от неё, тело получает ответ. Это как прививка. Только наоборот.
Клод попятился к лестнице. Но за спиной уже стоял герцог Филипп. Он смотрел на Беатрис с таким же выражением, с каким обычно смотрел на жареную утку — прикидывая, с какой стороны начать.
— Наоборот? — переспросил герцог. — Нет, милая. Прямо. Ешь больного — выздоравливаешь. Как просто. Почему врачи до этого не додумались?
Он повернулся к Клоду и положил тяжёлую руку на плечо.
— Слышишь, шут? Мы больше не будем прятаться от чумы. Мы будем её пасти.
На следующее утро герцог приказал отвести пятерых крестьян в верхнюю камеру — ту, где хранилась одежда больных, которыми он торговал с соседними деревнями. Клод стоял у двери и слушал. Сначала крики. Потом мольбы. Потом тишина, изредка прерываемая влажным, чавкающим звуком.
Через три часа герцог вышел. Его камзол был заляпан кровью, но не чужой — он расцарапал себе грудь в приступе экстаза.
— Они умирают так быстро, — сказал он, облизывая губы. — А я чувствую себя помолодевшим на десять лет.
Он посмотрел на Клода. В его глазах не было безумия. Была расчётливая, холодная ясность, которая пугала куда больше.
— Ты знаешь, шут, что эти стены сложены из костей? — спросил герцог, кивая на коридор. — Мой прадед приказал замесить известь на толчёных рёбрах шотландских пленников. Потом прабабка добавила скелеты еретиков из Фландрии. А мой отец — он был щепетилен — велел выложить фундамент из черепов тридцати девственниц. Говорят, они всё ещё поют по ночам.
Клод прижался ухом к стене.
Вибрация усилилась.
Теперь он различал не просто ритм, а голоса. Тонкие, как мышиный писк, они шептали:
*«Ешь. Ешь. Ешь. Нам нужна плоть. Нам нужны имена. Мы хотим расти».*
— Они не поют, — сказал Клод. — Они советуют.
Герцог замер.
— Что ты сказал?
— Стены. Они говорят вам, что делать. Вы слышите их?
Герцог побледнел. Не от страха — от злости.
— Я ничего не слышу, кроме своего желудка, — отрезал он. — Иди вниз, шут. Завтра мы зарежем ещё десять. Ты будешь помогать.
Клод спустился в подвал, но не к крестьянам. Он нашёл тайный ход, о котором знал только он — щель между двумя каменными плитами, ведущую в пустоту внутри стены. Он втиснулся туда, выскреб грязь и увидел кости.
Они были везде.
Черепа, сложенные в аккуратные штабеля, как дрова. Позвонки, нанизанные на железные прутья. Трубчатые кости, из которых когда-то выварили мозг, а потом использовали как кирпичи. Клод провёл рукой по стене — кости были тёплыми. Живыми. Они пульсировали в такт сердцебиению герцога, который стоял наверху, в своих покоях.
— Ты слышишь нас, — произнёс голос. Не один — сотни. Они сливались в какофонию, похожую на пение пчёл в мёртвом улье. — Ты слышишь нас лучше, чем он. Мы звали его двадцать лет. Он был глух. Но теперь он начал кормить нас. Продолжай. Приводи новых.
— Вы заставили его это делать? — прошептал Клод.
— Мы только шепчем. Он сам выбрал — есть. А мы едим вместе с ним. Чума — это мы. Чума — это голод. Мы не убиваем. Мы перевариваем. Мир перевариваем. И чем больше он съест, тем больше станем мы. Когда все люди превратятся в мясо, стены вырастут до неба.
Клод попытался вылезти обратно. Но кости сомкнулись вокруг его ноги. Острая щепка бедренной кости пропорола сапог и впилась в лодыжку.
— Ты тоже станешь частью нас, — сказали голоса. — Ты смешил их. Теперь мы посмеёмся над тобой.
Клод вырвался, оставив кусок кожи на костяном шипе, и побежал вверх по лестнице, хромая. Кровь залила сапог, но он не чувствовал боли. Только страх, липкий, тяжёлый, как тот самый запах в подвале.
Он ворвался в зал, где герцог обедал.
На столе лежало тело — молодой парень, тот самый, что вчера просил хлеба. Герцог ел его руками, обгладывая рёбра, как куриные. Рядом стояла тарелка с кровью — он макал в неё пальцы и облизывал их с закрытыми глазами.
— Ваша светлость, — выдохнул Клод. — Стены говорят правду. Но они не хотят вам добра. Они хотят, чтобы вы съели всех. А потом они съедят вас.
Герцог открыл глаза. В них стояли слёзы — не раскаяния, а восторга.
— Я знаю, — сказал он. — Я понял это вчера, когда вгрызался в печень первого. Чем больше я ем, тем громче они шепчут. А чем громче они шепчут, тем слаще мясо. Я больше не боюсь смерти, шут. Я боюсь только одного — что они замолчат.
Он поднялся из-за стола, вытирая подбородок рукавом. Кости его собственных пальцев хрустнули, когда он сжал кулак.
— Ты пришёл, чтобы спасти меня? Или чтобы спасти их?
Клод посмотрел на дверь подвала. Оттуда доносился приглушённый плач — крестьяне знали, что скоро за ними придут.
— Я пришёл, чтобы сказать: вы не безумны. Вы одержимы. И чем больше вы едите, тем сильнее становится одержимость.
— Это не одержимость, — герцог улыбнулся. Клыки у него были чистыми, отполированными костью. — Это симбиоз. Я даю им плоть. Они дают мне бессмертие. Чума больше не берёт меня. Я пробовал — колол себя иглой, которой делали прививки больным. Ничего. Я стал пустым сосудом для них. Или они стали моими зубами.
Он шагнул к Клоду. Шут попятился, упёрся в стену. Стену из костей.
— Ты слышишь их так же, как я, — сказал герцог. — Значит, ты тоже готов. Съешь кусочек, шут. Всего один. И ты услышишь музыку.
Клод хотел отказаться. Но из стены за его спиной вылезла рука — голая кость без плоти, но с длинными, тонкими пальцами. Она зажала ему рот, не давая дышать. Другая рука схватила за горло.
Герцог поднёс к его губам кусок человеческой печени — тёплый, сочащийся кровью.
— Ешь, — сказали стены.
— Ешь, — сказал герцог.
— Ешь, — сказала чума, которая никогда не была болезнью, а была лишь аппетитом.
Клод открыл рот.
Они нашли его через три дня. Шут сидел в углу подвала, обняв колени, и жевал собственную руку. Герцога нигде не было — он ушёл в стены, стал частью фундамента, оставив только герцогскую корону, которая висела на роге черепа, вмурованного в свод.
Крестьяне — те, кто ещё не был съеден, — смотрели на Клода с ужасом.
— Он говорил с ними, — прошептал кто-то. — Он стал таким же.
— Нет, — ответил Клод. Голос его звучал ровно, хотя в горле скрежетали осколки собственных фаланг. — Я стал хуже. Я слышу их всех. И они сказали, что замок должен расти. А для роста нужно мясо. Много мяса.
Он поднялся. Кровь капала с обрубка, но он не обращал на неё внимания. Вместо этого он посмотрел на лестницу, ведущую наверх — туда, где спали слуги, где хранились припасы, где стояли детские колыбели.
— Ваша светлость мёртв, — продолжал Клод, и в его голосе зазвучал не тот голос, что раньше, а сотня голосов сразу, — но я остался. И я буду его поваром.
Он улыбнулся. Колпак с бубенцами съехал набок, и один бубенец упал на пол, покатился в темноту, стуча костяным язычком о камень.
В подвале снова стало тихо.
Только стены шептали.
Только шут подбирал нож.
Только чума ждала, когда её снова позовут к столу.