Глава 23
Под палящим июльским солнцем наша лодка плавно приблизилась к берегу. Вода блестела яркими бликами, слепя глаза. Я заглушил мотор, и в наступившей тишине стало слышно, как плещутся волны о борт.
— Мы приехали? — спросил Пашка, всматриваясь в густую стену леса перед нами.
— Да, — ответил я, выбираясь из лодки и вытаскивая её нос на берег. — Приехали.
Лена помогла Пашке выбраться, держа его за руку. Мальчик был уже достаточно взрослым — семь лет, — но она всё равно волновалась. Особенно здесь.
Я оглядел берег. Ничего не изменилось за полтора года. Те же ели, сосны и берёзы стояли стеной, не пуская чужаков. Тайга не любит непрошеных гостей, а уж это место — тем более. Я чувствовал, как внутри что-то сжимается. Не страх, что-то другое. Память, которая живёт не в голове, а в мышцах, в костях, в каждой клетке тела.
— А наша лодка не уплывёт? — спросил Пашка, оборачиваясь и внимательно проверяя, надёжно ли закреплено плавсредство на берегу.
— Нет, конечно, — ответил я, приобняв его за плечи. — Мы достаточно вытащили нос на берег. Всё надёжно. Тем более мы идём ненадолго.
— Ну и хорошо, — сказал Пашка, улыбнувшись мне и Лене.
Втроём мы зашли в лес.
Не скажу, что на меня резко и неожиданно навалились воспоминания того ужаса, который произошёл со мной в этом месте полтора года назад. Но мы ведь ещё не добрались до границ Игры. Сейчас мы были рядом с тем местом, откуда я, крича во весь голос, подзывал рыбака холодным осенним утром. Сил у меня тогда почти не оставалось. Я замёрз, хотел спать и есть. Зато рюкзак у меня был набит пятидесятитысячными купюрами. Одну из них я предусмотрительно положил в карман, чтобы отдать рыбаку. За это он не только переправил меня на другой берег, но и подвёз до железнодорожной станции.
Мы поднимались вверх по склону, стараясь не влипнуть в паутину и не наступить в муравейник. Я всё время сверялся со смартфоном. Там на карте я отметил место, куда хотел прийти. Однажды, всего лишь на мгновение, мой мозг зачем-то представил вместо смартфона КПК. Я поморщился и убрал телефон в карман.
— Далеко ещё? — спросила Лена. Она держала Пашку за руку, хотя он уже давно не был тем худеньким пятилетним мальчиком, которого я забрал из круглосуточного садика.
— Совсем близко, — ответил я.
И это была правда. Ещё минут двадцать, и мы будем на месте.
За полтора года многое изменилось. Лена практически полностью выздоровела. Пашка тоже прошёл курс лечения. Сейчас он был обычным здоровым ребёнком, который ходил в школу, играл с друзьями и совершенно не помнил, каково это — не вылезать из больничной палаты.
После года безуспешных поисков Пашиного отца нам наконец-то дали разрешение усыновить мальчика. Мы с Леной были очень счастливы, и ребёнок тоже. Он называл нас мамой и папой, и в его глазах я не видел ни тени той боли, которую видел в глазах Ильи, когда тот просил меня позаботиться о сыне.
Но я помнил. Я помнил каждое слово, каждый взгляд, каждую секунду того последнего разговора.
— Смотрите! — Пашка показал на белку, которая сидела на ветке и смотрела на нас.
— Вижу, — улыбнулся я.
Он был хорошим мальчиком. Умным, добрым, любознательным. Таким, каким хотел бы видеть его Илья. Я старался быть для него хорошим отцом. Не знаю, получалось ли у меня, но я старался.
Путь занял чуть больше часа. С геометкой я не ошибся. Она привела нас как раз в то самое место. Первым я заметил лежащую на земле и уже покрытую мелким мхом часть руки робота. Я повернул направо. Пашка с Леной последовали за мной.
И вот мы остановились возле небольшого холмика, с одной стороны которого стоял сооружённый мной крест. Он покосился за полтора года, и я мысленно пообещал себе поправить его перед уходом.
— Это она? — спросил Пашка. Он не плакал, но было видно, что ему сложно сдерживать слёзы.
— Да, — сказал я. — Это могила твоего отца.
Семилетний ребёнок долго стоял на одном месте, не отрывая взгляд от заросшего травой холма. Мы с Леной стояли чуть позади него, давая ему время.
Я не знаю, что он чувствовал в тот момент. Он почти не помнил отца. Но я рассказывал ему об Илье. Много раз. О том, какой он был смелый и добрый. О том, как любил своего сына. О том, что в самый последний момент своей жизни он думал только о Пашке.
Я не рассказывал, конечно, обо всём. Не рассказывал про Игру, про ошейники, про робота. Не рассказывал, как Илья умирал от кровотечения из проткнутой сучком печени. Не рассказывал, как я застрелил его по его же просьбе.
Некоторые вещи должны оставаться похороненными. Как Илья в этой могиле.
Мы постояли так несколько минут. Потом Пашка отстранился и положил на могилу маленький букет полевых цветов, который мы собрали по пути.
— Пока, папа, — тихо сказал он. — Я буду хорошо учиться. И буду помогать новой маме и новому папе. Обещаю.
Я поправил покосившийся крест, и мы двинулись обратно к лодке.
По дороге назад Пашка был молчалив. Лена тоже не говорила ничего. Только когда мы уже садились в лодку, она спросила:
— Тебе тяжело было здесь?
— Да, — признался я. — Но нужно было вернуться.
Мы отплыли от берега. Пашка сидел на носу лодки и смотрел вперёд, на уходящую за горизонт реку. Лена сидела рядом со мной.
— Ты изменился после той Игры, — тихо сказала она, чтобы Пашка не услышал.
— Знаю, — ответил я.
Я и правда изменился. Кошмары не прекращались. Почти каждую ночь я видел лес, роботов, медведя, Илью. Видел, как нажимаю на курок. Видел ошейник на шее главаря. Видел трупы в трейлерах.
Я начал ходить к психологу, но не рассказывал ему правду. Как можно рассказать правду о том, что ты убил столько человек? О том, что выжил в смертельной Игре, про твоё участие в которой никто не должен знать?
Деньги, которые я забрал из чемодана, лежали в банке. Я не тратил их на себя. Только на лечение Лены и Пашки, на усыновление, на то, чтобы дать мальчику хорошую жизнь. Так, как хотел бы Илья.
— Ты хороший человек, — сказала Лена, взяв меня за руку. — Ты спас этого ребёнка. Ты спас меня. Ты выполнил обещание.
— Я убивал людей, — тихо сказал я.
— Ты выжил, — поправила она. — И помог выжить другим.
Я не ответил. Не знал, что сказать.
Может быть, она была права. Может быть, я действительно хороший человек, который оказался в чудовищной ситуации и сделал всё, что мог. Может быть…
Но ночами я всё равно просыпался в холодном поту, слыша в темноте треск искр из разорванного тела робота и хрип умирающего Ильи.
Некоторые шрамы не заживают никогда. Они остаются с тобой навсегда, напоминая о цене, которую ты заплатил за выживание.
Но когда я смотрел на Пашку, сидящего на носу лодки и улыбающегося летнему солнцу, я понимал, что эта цена того стоила.
— Пап! — крикнул Пашка, оборачиваясь. — Смотри, цапля!
Я посмотрел туда, куда он показывал. Действительно, на берегу стояла большая серая цапля и смотрела на нас.
— Вижу, — улыбнулся я. — Красивая.
Мы плыли по реке, оставляя позади тот лес, ту Игру и ту жизнь. Впереди был дом, спокойствие, семья. Впереди была жизнь, за которую я заплатил такую чудовищную цену.
И я собирался прожить её достойно. За себя. За Илью. За всех тех, кто не смог выйти из того леса.
Это было меньшее, что я мог сделать.