Джастин Типпинг, видимо, решил, что классическим спортивным драмам катастрофически не хватает элементов сектантского культа, и выдал «Тот самый» — угрюмый гибрид потной раздевалки и психологического триллера. Главная приманка картины — Марлон Уайанс, чье лицо в массовом сознании намертво срослось с резиновыми гримасами из «Очень страшного кино» и «Белых цыпочек» (хотя мрачная тень «Реквиема по мечте» все еще витает где-то в его фильмографии). Компанию ему составляет Тайрик Уизерс, снявшийся в недавнем ремейке «Я знаю, что вы сделали прошлым летом». Фильм берет затасканную формулу восхождения к успеху и методично превращает ее в парад патологических унижений, где золотой кубок пахнет не триумфом, а сломанной психикой.
Фауст в футбольном шлеме
Фильм стартует с откровенного физиологического шока: квотербек Исайя Уайт ломает ногу во время матча. Открытый перелом подается без героического пафоса.
И тут же сценарий выдает первый акт родительского безумия: отец заставляет своего малолетнего сына Кэма не отрываясь пялиться на этот анатомический театр по телевизору.
Так рождается травма, заботливо упакованная в токсичный слоган «без риска нет славы». Американский футбол мгновенно мутирует из игры в кровожадную религию, а искалеченный Исайя назначается ее верховным божеством.
Хронометраж делает изящный прыжок во времени. Исайя не просто сращивает кости, он триумфально возвращается на поле и штампует восемь чемпионских титулов подряд, окончательно бронзовея и превращаясь в живой миф.
Подросший Кэм тем временем уверенно шагает по стопам своего кумира, швыряя мячи и привлекая внимание скаутов. Карьера летит в стратосферу, пока сюжет не подкидывает абсолютно сюрреалистичный финт: во время ночной тренировки на подающего надежды спортсмена нападает... неизвестный в костюме козла и проламывает ему череп.
Глупость ситуации соперничает лишь с ее абсурдностью — вместо серьезной спортивной драмы на экране внезапно разворачивается дешевый балаган.
Травма ставит крест на просмотрах, и тут, словно Мефистофель из табакерки, материализуется сам Исайя. Легенда спорта предлагает сделку, от которой за версту несет серой: семь дней реабилитации на закрытой частной вилле.
Условия спартанские, изоляция полная, посторонним вход воспрещен. Естественно, вместо лечебной физкультуры и мотивационных бесед Кэм получает путевку в персональный филиал Гуантанамо.
Тренировочный лагерь мгновенно оборачивается чередой унизительных ритуалов. Исайя проводит дотошные, почти клинические осмотры тела, стирает личность подопечного в порошок и выстраивает архитектуру тотального подчинения.
Это уже не подготовка к сезону, а сектантская инициация. Любая оплошность карается с извращенной жестокостью, границы дозволенного стираются, а спортивный инвентарь начинает подозрительно напоминать орудия пыток.
Постепенно до отбитого мозга Кэма доходит очевидная истина: его не лечат, его форматируют. Задача Исайи — не вернуть парня на поле, а вылепить из него идеального преемника, послушный сосуд для продолжения собственного наследия. Наставник ищет того, кто способен выдержать психологическую кастрацию и принять правила игры, написанные безумцем.
Финал закономерно скатывается в густой, удушливый символизм. Противостояние учителя и ученика разрешается по законам первобытной стаи. Чтобы надеть корону, молодой хищник должен не просто свергнуть старого, а полностью перенять его людоедскую философию.
Круг замыкается с пугающей неизбежностью: напуганный мальчик перед экраном телевизора сам превращается в чудовище, готовое ломать чужие кости во имя спорта. Трансформация завершена, идолы накормлены.
Как спортивную драму скрестили с сатанинским причастием
«Тот самый» отчаянно притворяется мотивирующей сказкой о тернистом пути к успеху, но эта маска сползает предельно быстро. Большой спорт здесь предстает не ареной для честных состязаний, а кровожадным левиафаном, пережевывающим атлетов.
Исайя в первой половине хронометража старательно отыгрывает инфернального злодея, эдакого Мефистофеля с мячом, но фокус безжалостно смещается. Жестокий тиран оказывается лишь послушным винтиком в оккультной мясорубке. Он — не вершина пищевой цепи, а ее побочный продукт, доживающий свои дни на вершине золотого алтаря.
Смерть наставника не ставит точку, а лишь распахивает двери в настоящий филиал ада. Кэма уже поджидает комитет по встрече: лощеные владельцы клуба, циничный агент и абсолютно спокойная вдова.
Никакого триумфа воли, никаких слез радости — только холодный протокол передачи души в собственность корпорации. Сцена подписания контракта разит могильным холодом: решение принято задолго до того, как главный герой вообще осознал масштаб катастрофы.
В этом лабиринте двигаться можно исключительно вперед, прямо в пасть к успеху, который оборачивается комфортабельным, но пожизненным рабством.
Сценаристы с наслаждением препарируют токсичную природу фанатского культа. Слепое обожание, вбитое в голову с пеленок, напрочь атрофирует инстинкт самосохранения. Кэм покорно терпит издевательства, потому что в его искаженной оптике насилие — это золотой билет на спортивный Олимп.
Отдельный привет летит разрушительному отцовскому воспитанию: установка «настоящие мужчины не плачут, а терпят открытые переломы» доводится в тренировочном лагере до гротескного абсурда. Боль возводится в абсолют, а тотальное унижение преподносится как единственный рабочий инструмент духовного роста.
А дальше реализм окончательно капитулирует перед мистическим трипом. Суровая медицинская правда о травмах головы и дегенеративных заболеваниях американских футболистов мутирует в первобытный ритуал. Кровь старого, изломанного чемпиона по капельнице переливается новому претенденту.
Это извращенное причастие заставляет вспомнить «Ребенка Розмари», только вместо колыбели с антихристом здесь — спортивный кубок. Ледяная ванна для восстановления мышц подменяет купель для темного крещения. Допинг сливается с сатанизмом: лига буквально пьет кровь падших гладиаторов, передавая статус вместе с генетическим кодом и окончательно приковывая жертву к системе.
Создатели словно маниакально прошлись по чек-листу для начинающего оккультиста. Изначально проект носил прямолинейное название «GOAT» (величайший всех времен), но затем вывеску сменили на «HIM».
Смысл от этого не изменился: GOAT переводится как козел, а козел — это классический Бахомет. «Он» (HIM) — это обезличенная маска, титул сверхчеловека, лишенного собственной идентичности. Эдакое His Infernal Majesty спортивного мира.
Очевидность метафор бьет наотмашь с грацией кувалды. Маски свиней на лицах владельцев клуба? Чек. Козлиные морды и перевернутая христианская структура подчинения? Чек. Внезапное нападение человека в костюме животного в самом начале обретает кристально ясный, хоть и до боли топорный смысл — это не уличное хулиганство, а кровавая инициация, жесткое посвящение в ряды культа.
Послание транслируется без малейших полутонов: величие в этой индустрии — не золотая медаль на шее, а полная и безоговорочная аннигиляция личности. Нужно ли было ради этой не самой свежей мысли выстраивать монструозную конструкцию с бахометами, кровавыми переливаниями и сектантскими мотивами? Вопрос открытый. Зато спортивное кино наконец-то перестало притворяться диснеевской сказкой и честно заявило: на вершине пьедестала место забронировано исключительно для рогатого идола.
Претенциозное шапито под маской А24
Конструкция «Того самого» навязчива до абсурда. Главный герой возводит своего кумира на пьедестал, слепо шагая прямиком в расставленный капкан. Особняк Исайи — не просто локация, а полноправный садистский механизм. Минимализм интерьеров, разрезанных на секции словно мяч для регби, источает больничную тревогу.
Приветственная церемония мгновенно сбивает спесь: унизительный медосмотр превращает живого человека в бесправную куклу для битья. Дальше градус безумия только растет — тренировки под палящим солнцем оборачиваются изощренной пыткой, где чужая ошибка оплачивается переломанными костями соседей.
Режиссер Джастин Типпинг отчаянно пытается препарировать большой спорт, доказывая жестокую истину: чемпионство стирает личность, оставляя лишь бездушную функцию. На экране разворачивается знакомая мифология.
Токсичный симбиоз увядающего гуру и молодой поросли откровенно копирует «Бульвар Сансет», а мотив физиологического вытеснения старости юностью шлет прямой привет недавней «Субстанции».
Только вместо голливудских софитов здесь царит культ животного мачизма, гладиаторская арена, где малейшая слабость выжигается каленым железом. Идея считывается за секунду: чтобы удержаться на вершине, придется навсегда расстаться с человеческим обликом.
И вот тут начинается катастрофа. Обозначив смелые концепции, сценарий пугается собственной сложности и начинает топтаться на месте. Метафоры бьют наотмашь, символы повторяются с назойливостью сломанной шарманки — словно создатели панически боятся быть непонятыми.
Великолепный потенциал с травмой головы и ненадежным рассказчиком отправляется на свалку на первых же минутах. Интрига «реальность или галлюцинация?» убивается на корню, безжалостно уничтожая львиную долю психологического напряжения. Зачем было вешать на стену это ружье, если стрелять из него никто не собирался?
К финалу история окончательно слетает с катушек и скатывается в кровавый гротеск. Развязка с бойней снова неуклюже косплеит «Субстанцию», но вызывает не шок, а лишь усталую зевоту. Это эффектный визуальный жест, за которым зияет звенящая смысловая пустота.
Картина отчаянно тужится, пытаясь влезть в костюм интеллектуального хоррора, но собирает исключительно худшие, самые претенциозные клише жанра. Затянутый хронометраж безжалостно топит динамику, а пресловутых элементов ужаса здесь меньше, чем в выпуске новостей.
Спасает ли положение неожиданно мощный, пугающий Марлон Уайанс? Едва ли. Отличная актерская работа тонет в рыхлом, недодуманном тексте. Высшая лига этому балагану пока только снится, а тратить время на этот нелепый ритуал категорически не стоит.
Ставьте лайки, комментируйте и подписывайтесь на наш канал в Дзене, чтобы всегда быть в курсе новых киноразборов! Также приглашаем в наш Telegram-канал t.me/movies_revies, где вас ждёт ещё больше интересного!