Давайте без дураков: я не профессор и даже не учитель истории. Просто накопал в интернете то, что показалось интересным. Мог ошибиться в датах или фактах — такое бывает. Если вы знаете больше или заметили лажу — напишите, я всё поправлю и скажу спасибо. Я не пишу диссертацию, а это лишь моë рассуждение.
Иногда мне кажется, что мы живём не в новом времени, а в переиздании старого. Те же декорации, другие актёры, те же сценарии - просто костюмы свежее.
Я не историк. Я просто человек, который любит читать историю о тех , кто жил сто или двести лет назад. И знаете, что я заметил? Они жаловались на то же самое, радовались тому же самому и боялись того же самого.
История России — это не прямая дорога, а сложная тропа с повторяющимися поворотами, и в них своя логика. Ты крутишься, весело машешь рукой, а потом бац и оказываешься ровно в той же точке, откуда начал, просто музыка чуть погромче.
Давайте просто перечислим эти ритмы - без заумных слов, без оценок "хорошо" или "плохо", просто как факты, которые я насчитал на пальцах.
Первый ритм. Сначала дышим полной грудью. Потом замираем.
При Александре II страна выдохнула: крепостное право отменили, суды стали честными — не за деньги, а по совести. В газетах писали такое, что волосы вставали дыбом, и люди поверили: ну всё, теперь навсегда.
А потом пришёл Александр III и сказал тихо, но твёрдо: «Хватит баловаться». И воздух сжался обратно — не так жёстко, как могло бы быть, но свобода сдулась, как шарик.
В середине XX века случилась новая волна преобразований, затем — пауза для осмысления. В конце века — перестройка, а после неё страна вошла в период поиска устойчивости.
Я просто считаю: маятник качается каждые 20–30 лет, всегда без исключений, и каждый раз мы удивляемся: «Ну как так, ведь только что было хорошо».
Второй ритм. Когда больно, мы смотрим назад.
Бывает такое состояние: мир рушится, ничего не понятно, страшно. И что делает человек? Хватается за старое фото, за родителей, за детство — там было проще.
То же самое делает страна. После Смуты начала XVII века, когда Москву жгли поляки, а кругом была разруха, вдруг объявили: «Москва — Третий Рим». После войны 1812 года ударились в патриотизм и древние традиции, заговорили о русском духе и народной мудрости. В 1943 году в армии вернули погоны и офицерские звания, отменённые после революции: это было признание исторической преемственности, и опыт русской армии прошлых веков оказался востребован.
Я не осуждаю, это просто защита психики: когда будущее темно, прошлое кажется золотым, даже если на самом деле оно было медным. Но цена этой защиты в том, что мы перестаём видеть реальность.
Третий ритм. Рывок любой ценой.
«Времени нет, враги у ворот, надо срочно». Эту фразу в России говорили раз сто, и каждый раз после неё начинали прыгать выше головы.
Пётр I — рывок любой ценой. Сталинская индустриализация — тоже. После войны — восстановление за годы. Историки до сих пор спорят: можно ли было медленнее, но с меньшими потерями? Ответа нет — время не повернуть назад.
Я не спорю: результаты есть, ими можно гордиться, но каждый раз возникает один и тот же вопрос: а можно было медленнее? И каждый раз ответ: «Нет, некогда». А потом оказывается, что можно было, просто никто не пробовал.
Четвёртый ритм. То раздуваемся, то сдуваемся.
Смотреть на карту России в разные века — занятие для крепких нервов. В XVIII веке жадно хватаем земли: Крым, Кавказ, побережья морей. В XIX веке — уже Персия, Средняя Азия, Дальний Восток. Растём как на дрожжах.
А потом — Крымская война, потери. Затем русско-японская — поражение и откат. Потом Первая мировая и революция — исчезли Финляндия, Прибалтика, Польша: огромные куски карты стали чужими.
Потом Вторая мировая — снова раздулись до Берлина и до Курил. И снова откат в конце века: границы поползли назад. Это похоже на сердцебиение: расширение, сжатие. Расширение, сжатие — каждые 50–70 лет. Я не знаю, нормально это или нет, но это факт.
Пятый ритм. Один человек на ветру.
В России всегда так — не потому, что кто-то плохой или хороший, а потому, что расстояния большие, зима длинная и дороги плохие. Когда от Москвы до Владивостока лететь восемь часов, а в XVII веке ехали полгода, любое решение надо принимать быстро, и лучше, чтобы его принимал кто-то один. Иначе соберутся десять человек, будут спорить, а в это время враг подойдёт или мороз ударит.
Это не теория заговора, это география и климат — они диктуют правила. Поэтому в России всегда был главный: царь, генеральный секретарь, президент. Название меняется, суть остаётся: решения принимаются наверху, а внизу их исполняют. Это работает, когда наверху человек с головой и сердцем, и трещит по швам, когда головы нет, а сердце занято только собой.
Проблема в другом: когда одна рука держит штурвал веками, другие руки отвыкают думать. Областные начальники привыкают ждать указа из центра, судьи — оглядываться на начальство, журналисты — переспрашивать: «Можно ли написать правду?» И общество привыкает: «Пусть кто-то решит, я не ввязываюсь».
А потом, в моменты, когда рука ослабевает или слишком сильно сжимает, оказывается, что никто уже не знает, как быть по-другому. Начинается паника, люди пугаются пустоты и сами зовут новую сильную руку, потому что сильная рука — это понятно и предсказуемо.
При этом нельзя сказать, что в России не пытались сделать иначе. Были и земства в XIX веке, и Советы после революции (которые по задумке должны были быть настоящей властью снизу), и перестроечные эксперименты с гласностью и выборами. Но каждый раз в итоге возвращались к вертикали. Почему? Потому что в кризис (а кризисы в России случаются часто — войны, революции, распады) вертикаль спасает: она быстрая, жёсткая и не требует долгих обсуждений.
А цена этой спасительной вертикали — застой, когда всё тихо и ничего не меняется; или кумовство, когда на важные места ставят не умных, а своих; или глухота к людям, потому что сверху не видно, чем живёт деревня или маленький город.
Я не знаю, есть ли у этой конструкции альтернатива. Может, на такой территории и в таком климате по-другому просто не работает, и все попытки построить «нормальную» европейскую систему заканчиваются тем, что через двадцать лет всё равно возвращается привычный уклад.
Но одно я понял точно: пока мы не научимся доверять не только одному человеку, но и друг другу; пока судья не скажет «нет» начальнику, а чиновник не начнёт бояться не начальника, а закона — пятый ритм будет повторяться. Не потому, что нас заставляют, а потому, что мы сами его выбираем — в моменты страха, в моменты, когда кажется, что без сильной руки всё рухнет.
Ирония в том, что иногда рука, которую мы зовём, оказывается слабой, и тогда мы удивляемся и зовём следующую.