Олег стоял под горячим душем и думал, как ему повезло.
Маринка сегодня была особенно хороша — принесла вино, зажгла свечи, надела то самое платье с вырезом, которое он когда-то назвал «невозможным». Они провели вместе почти четыре часа, и он вернулся домой сытый, довольный, слегка размякший от красного.
А главное — Нина куда-то ушла. Не было ни туфель в прихожей, ни запаха её духов, ни включённого телевизора в спальне. Тишина встретила его как награда.
Он закрыл глаза, подставил лицо под струю воды и разрешил себе не думать ни о чём. Не о том, что надо было придумать объяснение задержке. Не о том, что в прошлый раз Нина смотрела на него как-то по-другому — долго, внимательно, без слов. Не о том, что Маринка в последнее время начала заводить разговоры про «куда всё это идёт» и смотрела при этом с таким ожиданием, что у Олега тут же находились срочные дела.
Просто вода. Просто тепло. Просто — никого дома.
Он намылил волосы, потом смыл, потом ещё раз намылил — уже без причины, просто потому что было хорошо. Достал с полочки Нинин гель с запахом жасмина, понюхал, поставил обратно. Взял свой, сосновый.
Телефон на полке у раковины завибрировал.
Олег не шевельнулся. Пусть. Кто бы ни звонил — подождёт. Он здесь, в душе, и никому ничего не должен.
Телефон замолчал.
Потом завибрировал снова.
Он выключил воду, прислушался. Тишина. Потянулся за полотенцем, перехватил его привычным движением, вытер лицо.
Экран светился. Пропущенный вызов — «Нина». И тут же — сообщение.
«Позвони, когда будешь свободен. Не срочно».
«Не срочно» от Нины всегда означало что угодно, только не «не срочно». Олег знал это за двадцать лет.
Он вышел из ванной, накинул халат, набрал её номер.
— Нина, я только из душа. Что случилось?
— Ничего страшного. — Голос у неё был ровный, почти спокойный. — Ты сейчас один?
— Ну да, один. А где ты вообще?
— У Светы. Мы с ней поужинали, сейчас в такси. Слушай, Олег, я хочу тебе кое-что сказать. Просто чтобы ты знал заранее.
— Что сказать? — Он почему-то сел на край кровати, хотя не планировал. — Что-то с мамой?
— С мамой всё нормально. Это про нас.
Олег подождал.
— Я подала на развод, — сказала Нина. — Три дня назад. Документы приняли, дата первого заседания — через месяц. Адвоката я уже взяла. Вот, собственно, и всё.
Он не сразу понял, что именно она сказала. Слова прозвучали так обыденно, так спокойно — как будто она сообщала ему, что купила новый чайник или записалась к врачу.
— Подожди. — Он помедлил. — Какой развод? Что значит — три дня назад?
— Это значит, что три дня назад я отнесла заявление в суд. Олег, я не звоню скандалить. Я просто считаю, что ты должен знать.
— Нина, ты... ты вообще понимаешь, что говоришь?
— Да. Очень хорошо понимаю. — Она чуть помолчала. — Послушай, давай не сегодня. Ты, наверное, устал. Поговорим спокойно, когда я вернусь домой. Я приеду примерно через час.
— Погоди! — Он встал, сделал несколько шагов по комнате. — Ты не можешь вот так — позвонить и сообщить про развод, а потом сказать «поговорим через час». Это вообще нормально?
— Совершенно нормально, — ответила Нина. — Лучше, чем устроить сцену в прихожей, правда? Я дам тебе время прийти в себя.
— Нина, что происходит? Из-за чего? Мы что, ссорились? Что-то случилось?
— Нет, мы не ссорились. — В её голосе не было злости. Вообще ничего не было — ни обиды, ни слёз, ни того срывающегося дыхания, которое он знал наизусть. — Просто я приняла решение. Это моё право.
— Какое решение без разговора? Ты хоть раз спросила меня?
— Я спрашивала тебя долго, — сказала она. — По-разному. Ты не слышал. Ладно, Олег, я уже подъезжаю к Свете. Потом поговорим. Всё.
И отключилась.
Он стоял посреди спальни в халате, с телефоном в руке, и смотрел в стену. На стене висела фотография — они на море, лет восемь назад, оба загорелые, Нина смеётся, запрокинув голову. Он помнил тот день. Они опоздали на экскурсию, потому что он не мог найти ключи от сейфа, и Нина сказала: «Ладно, зато будем просто валяться на пляже», — и в итоге это оказался лучший день той поездки. Она тогда нашла на рынке какой-то местный сыр с травами, и они ели его прямо руками, запивая холодным вином, и смотрели на закат, и Нина говорила что-то смешное про чаек, и он хохотал, и это было — давно.
Олег положил телефон на комод и сел обратно на кровать.
Развод.
Три дня назад.
С адвокатом.
Он попробовал собрать мысли в какой-то порядок, но они разбегались. Маринка, её платье, красное вино, жасминовый гель, которым он не стал мыться, — всё это вдруг оказалось в одном кадре и выглядело совершенно по-идиотски. Как декорация, которую убрали со сцены, пока он не смотрел.
Через сорок минут в замке повернулся ключ.
Нина вошла в прихожей, сняла пальто, повесила на крючок. Прошла на кухню. Олег вышел следом.
Она стояла у окна и смотрела на улицу, держа в руках телефон — видимо, только что кому-то написала. На ней было синее платье, которое Олег не помнил. Или помнил, но не заметил, когда она его купила. Он вдруг подумал, что понятия не имеет, когда она в последний раз покупала себе что-то новое.
— Нина, — сказал он.
— Чай будешь? — спросила она, не поворачиваясь.
— Нина. Я хочу понять.
— Что именно? — Она подошла к плите, поставила чайник. — Олег, я не собираюсь ругаться. Давай просто нормально поговорим.
— Нормально? Ты подала на развод! Это нормально — втихую, без единого слова?
— Я не втихую. — Она обернулась. Выглядела она хорошо — спокойная, отдохнувшая, волосы чуть растрёпаны от вечернего ветра. — Я тебе позвонила. Я тебе говорю. Я не прячусь.
— Это называется «говорю»? Когда документы уже в суде?
— Да. Потому что раньше ты не слушал.
— Что значит «не слушал»! Когда ты со мной вообще разговаривала? О чём?
Нина взяла чашку, подержала в руках.
— В декабре я сказала тебе, что мне плохо. Что я чувствую себя одной. Ты ответил, что это от усталости, и посоветовал сходить к подружкам. — Она говорила ровно, без интонаций. — В феврале я сказала тебе, что нам надо поговорить серьёзно. Ты сказал «потом», лёг спать — и «потом» так и не наступило. В марте я плакала у тебя на кухне, а ты смотрел в телефон. Я три раза спросила, заметил ли ты. Ты не заметил.
Олег молчал.
— Это не упрёки, — добавила она. — Я просто отвечаю на твой вопрос — «когда разговаривала». Вот когда.
— И ты сразу решила — развод?
— Не сразу. — Чайник закипел; она налила воду, поставила чашку перед ним тоже. — Я думала об этом давно. Я ходила к психологу. Я очень долго ждала, что что-то изменится. А потом перестала ждать.
— Нина, мы двадцать лет вместе.
— Я знаю, — сказала она просто.
— У нас квартира. Дача. Сын.
— Сыну двадцать три года, Олег. Он давно живёт своей жизнью. — Она подняла на него глаза. — Я не хочу делить имущество скандально. Я предлагаю договориться. Адвокат мне нужен не для войны — для того, чтобы всё оформить правильно.
— Ты уже всё продумала, — сказал он. Это прозвучало не как упрёк — просто как констатация факта.
— Да. Я думала об этом долго. — Она взяла свою чашку, сделала глоток. — Ты можешь злиться. Ты можешь считать, что это неправильно. Но я имею право на собственную жизнь. Мне пятьдесят один год, Олег. Я не хочу провести следующие двадцать лет так же, как последние три.
— Как — «так же»?
Она посмотрела на него долго. Потом сказала:
— Невидимой.
Это слово осталось в воздухе. Олег взял чашку, поставил обратно, не выпив.
— Нина, ты... думаешь, что я тебя не замечаю?
— Я думаю, что ты занят своей жизнью. Это не приговор. Просто факт. — Она встала. — Ладно, я пойду, устала. Если хочешь — завтра поговорим конкретно: что с квартирой, что с дачей. Я предлагаю по-человечески.
— Стой. — Он сказал это тише, чем хотел. — Нина. Подожди минуту.
Она остановилась в дверях кухни.
— Ты правда решила? — спросил он.
— Правда.
— Это нельзя... переиграть?
Она смотрела на него несколько секунд. Олег вдруг поймал себя на том, что не знает, какого ответа ждёт. Чего он вообще хочет — чтобы она передумала? Чтобы устроила скандал, наконец? Чтобы сказала что-то, что даст ему повод злиться?
— Можно попробовать, — сказала Нина наконец. — Но я не знаю, зачем. Ты сам знаешь, зачем?
Он не ответил.
— Вот именно, — сказала она, и это прозвучало не жестоко, а просто — как итог разговора, который давно нужно было провести. — Спокойной ночи, Олег.
Она ушла в спальню. Через минуту щёлкнул замок — она закрылась изнутри. Первый раз за двадцать лет.
Олег остался стоять на кухне. За окном шёл мелкий апрельский дождь, фонарь во дворе раскачивался на ветру, и тени от него ходили по потолку туда-обратно.
Он взял телефон. Посмотрел на экран. Подумал зачем-то о Маринке, о красном вине, о платье с вырезом — и всё это показалось ему невероятно далёким, как будто происходило не сегодня вечером, а в какой-то другой жизни, которая только что закончилась.
Телефон он положил на стол экраном вниз.
Сел к окну.
Дождь всё шёл.
---
Следующие две недели прошли странно.
Нина не скандалила. Не плакала за стеной. Не звонила его маме — хотя Олег почему-то был уверен, что позвонит. Она продолжала жить в квартире, готовила ужин на двоих по привычке, ставила его долю в холодильник с запиской «разогрей». Раз в день они сталкивались на кухне и говорили о чём-то нейтральном — о погоде, о том, что кончился хлеб, о звонке из управляющей компании насчёт труб.
Олег чувствовал себя идиотом.
Не потому что жена подала на развод. И не потому что он это проморгал. А потому что обнаружил, что совершенно не знает, что ему теперь делать. Позвонить Маринке? Он набрал её номер на третий день — она взяла трубку с первого гудка, голос у неё был тёплый, обрадованный, и она тут же сказала: «Ну наконец-то, я уже думала, ты пропал». Олег сидел в машине на парковке и слушал её, и думал, что надо что-то ответить, — и не мог придумать, что именно.
— Слушай, я перезвоню, — сказал он. — Потом.
И отключился.
Потом так и не перезвонил.
На работе он стал рассеянным. Дважды забыл про совещания. Секретарша Вера Павловна спросила, не болен ли он, — с таким аккуратным участием в голосе, которое бывает, когда человек уже и сам видит, что ты плохо выглядишь, но не знает, как сказать напрямую. Олег сказал, что всё нормально, и пошёл к себе в кабинет.
Там он сел за стол, открыл ноутбук, посмотрел в экран и ничего не сделал примерно двадцать минут.
Он думал о том, что двадцать лет — это очень много. Что за двадцать лет он привык к Нине так, как привыкают к собственной руке — не замечаешь, пока не сломаешь. Что где-то по дороге он перестал ею интересоваться. Не специально. Просто — перестал. Появились другие интересы: работа, потом Маринка, потом привычка к тому, что дома всё в порядке — еда есть, чистота есть, Нина есть. Она была фоном. Удобным, надёжным фоном, о котором не думают, пока он не пропадает.
А она, оказывается, всё это время думала.
Ходила к психологу.
Плакала на кухне — а он смотрел в телефон.
Олег закрыл ноутбук и уставился в потолок.
---
В пятницу он пришёл домой раньше обычного. Нина сидела за столом — не на кухне, а в гостиной, с ноутбуком и бумагами. Перед ней стояла кружка чаю, наполовину выпитая. Когда он вошёл, она подняла голову.
— Рано сегодня.
— Да, — сказал он. — Слушай...
— Что?
Он хотел сказать что-то конкретное. Что-то весомое. Что-то, что имело бы смысл. Но слова получались либо слишком большими, либо слишком маленькими, либо звучали как оправдание — а оправдываться он не хотел. И в итоге он сказал:
— Ты голодная?
Нина посмотрела на него с лёгким удивлением.
— Немного.
— Я могу что-нибудь приготовить. Если хочешь.
— Ты? — Она отложила ручку. — Ты умеешь?
— Яичницу умею. И макароны.
— Ну давай макароны, — сказала она, — раз уж предлагаешь.
Он пошёл на кухню. Нашёл кастрюлю, поставил воду, открыл шкафчик, откуда всегда брала пачку Нина. Покрутил в руках. Спагетти — она всегда покупала именно эти, тонкие, номер три. Он даже не знал об этом. Просто всегда были спагетти, и всё.
Нина появилась в дверях и прислонилась к косяку — просто посмотреть.
— Соль кидай сразу, — сказала она.
— Я знаю.
— Ты в прошлый раз не кидал. Лет пять назад.
— Ну, я научился.
Она чуть улыбнулась. Совсем немного — но он заметил. Это была та самая улыбка, которую он помнил с самого начала — немного скептическая, немного тёплая, с еле уловимым подъёмом левого уголка рта. Он не думал о ней много лет. А сейчас — вспомнил.
Пока варились макароны, они молчали. Не неловко, а просто — молчали. Нина ушла, вернулась с тарелками. Поставила на стол. Олег откинул воду, положил масло, перемешал. Разложил по тарелкам.
Они сели друг напротив друга.
— Нина, — сказал он.
Она подняла глаза.
— Я слышал тебя в декабре. Про то, что тебе плохо. — Он не знал, куда смотреть, и смотрел в тарелку. — И в феврале слышал. Просто я не понимал, что надо делать. Я вообще не очень понимаю, что надо делать, когда... — Он замолчал, подбирая слово. — Когда важно.
Нина не перебивала.
— Это не оправдание, — добавил он.
— Я знаю, что не оправдание, — сказала она.
— Ты думаешь, что уже слишком поздно?
Она помолчала. Долго. За окном снова шёл дождь — апрель в этом году выдался сырой.
— Я не знаю, — ответила она наконец. Честно. — Я не знаю, Олег. Три месяца назад я была уверена, что слишком поздно. Сейчас — не знаю.
— Это уже не «слишком поздно», — сказал он. — Это просто «не знаю». Это... немного другое.
— Немного другое, — согласилась она.
Макароны остывали. Никто к ним не прикасался.
— Ты мог бы сходить с кем-нибудь поговорить? — спросила Нина. — Я имею в виду — к специалисту. Не ради меня. Ради себя.
— Я думал об этом.
— Думал — или думал, что это глупость?
— Второе. — Он усмехнулся коротко, не весело. — Наверное.
— Я тоже сначала думала, что глупость. А потом пошла и поняла, что нет.
— Помогло?
— Не сразу. Но да. — Она взяла вилку, наконец, покрутила спагетти. — Помогло хотя бы понять, чего я хочу. А не только чего не хочу.
— И чего ты хочешь?
Нина посмотрела на него. Серьёзно, без иронии.
— Хочу, чтобы рядом со мной был живой человек. Не тот, кто просто занимает место в квартире. — Она не говорила это как обвинение — просто называла вещи своими именами. — Хочу, чтобы меня спрашивали, как я. Хочу, чтобы кто-то помнил, что я читала, куда хотела съездить, что меня расстраивало на прошлой неделе. Это не много, Олег. Это очень мало, на самом деле.
— Это не мало, — сказал он. — Это... нормально. То, о чём ты говоришь.
— Да. Нормально. — Она снова взяла чашку. — Именно поэтому я и устала. Что нормального не было.
Олег кивнул.
— Хорошо. Я схожу. К психологу.
— Хорошо, — сказала она.
— Ты дашь мне контакт? Своего?
Она немного помолчала.
— Лучше найди своего. Другого человека. Это правильнее.
— Ладно.
Они доели макароны. Молча, но не так — как молчали последние две недели, когда тишина была заполнена всем тем, что не говорилось. Просто тихо. Просто ужин на двоих в апрельский вечер.
Потом Нина убрала тарелки, вымыла их, повесила полотенце.
— Заявление можно отозвать, — сказала она, не оборачиваясь. — До первого заседания. Если мы захотим попробовать.
— Если мы захотим попробовать, — повторил он.
— Я не говорю, что точно захочу. Я говорю, что такая возможность есть.
— Понял.
Она вышла из кухни. Через несколько минут Олег услышал, как в гостиной тихо заработал телевизор.
Он остался сидеть за столом. Взял телефон, открыл контакты. Нашёл Маринкин номер — смотрел на него долго. Палец завис над экраном. Он подумал о том, что Маринка сейчас, наверное, ждёт. Или уже не ждёт. Или ждёт, но уже начала злиться. Он подумал о её платье, о вине, о свечах — и понял, что ему не хочется туда возвращаться. Не потому что стало не нужно. А потому что стало понятно, чем именно это было: не жизнью, а укрытием от неё.
Он вышел из контактов. Нашёл сына — Мишку, который жил в Питере и звонил раз в неделю по воскресеньям.
Набрал Мишку.
Тот взял трубку после третьего гудка.
— Пап? Ты чего? Всё нормально?
— Нормально, — сказал Олег. — Просто так. Как ты там?
— Да нормально. — Мишка явно удивился — отец никогда не звонил «просто так» в пятницу вечером. — Работаю. Устал немного. А вы как?
— Разберёмся, — сказал Олег. — Слушай, ты на майские приедешь?
— Ну... не планировал особо. А что?
— Приедь. Мать будет рада. Да и я... Приедь.
Мишка помолчал секунду.
— Ладно, — сказал он. — Приеду. Билеты куплю.
— Хорошо. — Олег посмотрел на тёмное окно. — Всё, не буду мешать. Созвонимся в воскресенье.
— Созвонимся. Пока, пап.
— Пока.
Он убрал телефон в карман. Встал. Прошёл в гостиную.
Нина смотрела какой-то сериал — он не разобрал, какой именно. Что-то с субтитрами, иностранное. На экране двое разговаривали на кухне — почти так же, как они только что. Нина не подняла голову, когда он вошёл. Но когда он сел на диван — не рядом, через одну подушку — она убавила звук. Чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы не мешал.
Олег смотрел на экран, не следя за сюжетом.
Думал о том, что тридцать лет — нет, даже не тридцать: вся сознательная жизнь — он прожил так, как будто всё важное само собой устроится, если не трогать. Что люди рядом с ним — Нина, Мишка, старые друзья, от которых он понемногу отдалился, — будут просто быть, никуда не деваться, ждать. Работа устроится — он старается. Деньги появятся — он зарабатывает. А всё остальное... всё остальное как-нибудь.
Оказалось — не как-нибудь.
Оказалось, что у людей, пока ты не смотришь, идёт своя жизнь. Они принимают решения. Они ходят к психологу. Они плачут на кухне, пока ты смотришь в телефон. Они подают документы в суд.
И тогда звонят тебе — спокойным голосом, без слёз — и говорят: вот так.
Он не знал, получится ли у них что-нибудь. Честно — не знал. Нина тоже не знала. И это «не знаю» было, наверное, единственной честной вещью, которая между ними сейчас была.
Но Мишка купит билет.
И макароны сварились нормально.
И она убавила звук.
Может быть, это было немного. Может быть, для начала — достаточно. Может быть, именно с этого и начинается — с того, что двое людей сидят на одном диване, через одну подушку, и просто дают друг другу побыть рядом.
На экране двое на кухне о чём-то договорились — это было видно по тому, как изменились их лица. Олег не слышал, о чём. Но что-то у них получилось.
Он подумал, что надо будет завтра найти психолога. Не откладывать. Просто взять и позвонить — как в декабре должен был спросить Нину, что значит «мне плохо». Как в феврале должен был встать, а не лечь спать. Как в марте должен был отложить телефон.
Всё это «должен был» никуда не исчезнет. Оно останется. Но дальше — дальше можно по-другому.
Нина взяла плед и накрылась. Не предложила ему — он и не ожидал. Но она не встала и не ушла в спальню. Осталась.
За окном шёл дождь. Апрельский, мелкий, без конца.
Олег подумал, что утром надо починить ту полку в коридоре, которая висела криво уже полгода. Нина просила. Он откладывал.
Утром — починит.
---
Психолога он нашёл в субботу.
Это оказалось проще, чем он думал, и одновременно неловко — как будто он делал что-то неприличное. Открыл сайт, почитал описания специалистов, все они казались одинаковыми: «системный подход», «работа с тревогой», «семейные конфликты». Он выбрал мужчину лет сорока пяти, с простым лицом и без излишнего профессионального жаргона в описании. Записался на среду.
Нина ничего не спросила. Видела, что он что-то делает в телефоне, — и не спросила.
В воскресенье Мишка позвонил сам, раньше обычного.
— Билеты взял, — сообщил он. — Приеду девятого, уеду двенадцатого. Нормально?
— Нормально, — сказал Олег. — Отлично даже.
— Пап, у вас всё хорошо? — Мишка спрашивал осторожно, тем самым тоном, которым люди спрашивают, когда уже догадываются, что не совсем хорошо.
— Разбираемся, — сказал Олег. — Мам дома, хочешь с ней поговорить?
— Хочу.
Он передал телефон Нине. Та взяла его, отошла в комнату, прикрыла дверь. Олег слышал её голос — негромкий, ровный, иногда смеялась чему-то. Разговаривала она долго, минут двадцать. Потом вышла, протянула ему телефон.
— Он сказал, что привезёт тебе кофе из Питера, — сообщила Нина. — Тот, который ты любишь. Эфиопский.
— Помнит, — удивился Олег.
— Дети помнят, — сказала она.
Это прозвучало просто — без упрёка. Но он всё равно услышал то, что за этим стояло.
---
В среду он поехал к психологу.
Кабинет оказался обычным — кресла, пара растений, окно во двор. Психолог — Андрей Витальевич — был именно таким, каким выглядел на фото: спокойным, без лишних жестов, с привычкой немного наклонять голову, когда слушает.
Олег не знал, с чего начать. Сказал об этом.
— С чего угодно, — ответил Андрей Витальевич. — Что пришло в голову первым?
— Жена подала на развод, — сказал Олег. — Три недели назад. Я узнал случайно — она позвонила. Спокойно так, буднично. Как будто сообщала про... не знаю. Про что-то несущественное.
— Что вы почувствовали?
— Сначала ничего. Потом — что я идиот.
— Почему идиот?
— Потому что не заметил. — Олег посмотрел в окно. — Она говорила мне. Несколько раз. Что ей плохо. Что она одна. А я... слышал, но не слышал. Вы понимаете, о чём я?
— Да, — сказал психолог. — Понимаю. Расскажите подробнее.
И Олег рассказал. Про декабрь, про февраль, про март. Про телефон, в который смотрел, пока Нина плакала рядом. Про то, как думал, что дома всё нормально, пока дома само собой держится. Про Маринку — сказал и об этом, коротко, без подробностей; психолог не переменился в лице, просто кивнул.
— Вы сейчас общаетесь с той женщиной? — спросил он.
— Нет. Перестал.
— Почему?
Олег подумал.
— Потому что понял, что там не было ничего настоящего. Было удобно. Приятно. Но не настоящее. — Он помолчал. — А дома было настоящее, только я к нему не прикасался.
— Что значит «не прикасался»?
— Ну... не участвовал. Был рядом, но мимо. Работал, приходил, ел, смотрел телевизор. Как дерево в углу — стоит, места много не занимает, пыль не собирает, и на том спасибо.
Андрей Витальевич едва заметно улыбнулся.
— Жёсткий образ.
— Точный, — сказал Олег.
— Вы хотите сохранить брак?
— Я не знаю. — Это была правда. — Я знаю, что не хочу терять Нину. Это разные вещи, наверное.
— Разные, — согласился психолог. — Давайте разберёмся, в чём разница.
Они разбирались ещё полчаса. Олег уходил с ощущением, каким выходят из кабинета врача после неприятного, но необходимого разговора — немного легче, немного яснее, и с пониманием, что это только начало.
Он записался на следующую среду.
---
Майские наступили быстро.
Мишка приехал девятого, с рюкзаком и пакетом — в пакете был кофе, эфиопский, и ещё какая-то питерская карамель для Нины. Он был высокий, чуть похудевший с последнего раза, с короткой бородой — Олег каждый раз немного удивлялся, что этот взрослый мужчина — его сын.
Нина обняла его в дверях и держала долго. Мишка обнял в ответ — он всегда был ласковым с ней, это осталось с детства.
— Ужинать будем? — спросила Нина, отпустив его.
— Ещё бы. Я с поезда.
— Тогда мойте руки оба, — сказала она и пошла на кухню.
Мишка посмотрел на Олега. Тихо спросил:
— Как вы?
— Разбираемся, — сказал Олег. — Серьёзно. Именно разбираемся.
Сын кивнул. Не стал спрашивать дальше — понял, что это честный ответ.
За ужином разговаривали про Питер, про Мишкину работу, про то, что он думает снять квартиру побольше — может, заведёт кота. Нина сказала, что кот — хорошая идея, и они немного поспорили о породах. Олег ел и слушал, и думал, что не помнит, когда последний раз вот так сидел за этим столом — втроём, с разговором ни о чём конкретном, просто вместе.
Наверное, давно.
После ужина Мишка помог убрать со стола — Нина удивилась, он засмеялся: «Мам, я не маленький, сам убираю после себя». Потом они с Олегом вышли на балкон. Майский вечер был тёплый, пах тополями.
— Пап, — сказал Мишка.
— Да.
— Ты как?
— Нормально, — сказал Олег. — Хожу к психологу.
Мишка молчал секунду.
— Хорошо, — произнёс он наконец. — Это хорошо.
— Ты не удивлён?
— Немного. Но хорошо, что ходишь.
Олег посмотрел на двор. Дети гоняли мяч, дальше кто-то жарил шашлык — запах плыл через весь квартал.
— Мишка, ты... знал что-нибудь? Про то, что у нас... неладно?
Сын немного помолчал.
— Догадывался. Мама иногда звонила — просто так, поговорить. Это само по себе уже о чём-то говорит. Когда человеку хорошо дома, он не звонит ребёнку в десять вечера, чтобы просто поговорить.
Олег почувствовал что-то острое и неприятное — не обиду, а что-то ближе к стыду.
— Она тебе ничего не говорила?
— Нет. Просто разговаривала. Про книги, про работу, про что ты смотрел в телевизоре. Обычные разговоры. — Мишка облокотился на перила. — Просто их было много. И поздно.
Олег кивнул.
— Понятно.
— Пап. Ты не должен мне ничего объяснять.
— Я знаю. — Он помолчал. — Просто хочу, чтобы ты знал, что я понимаю. Что проморгал. И что пытаюсь — не потому что надо, а потому что хочу. Это важно для меня, чтобы ты понимал разницу.
Мишка посмотрел на него. Серьёзно — таким взрослым взглядом, каким смотрят, когда слышат что-то неожиданно настоящее.
— Понимаю, — сказал он.
Они постояли ещё немного. Внизу дети доиграли в мяч и разошлись по домам. Шашлычный запах стал гуще.
— Пойдём, — сказал Олег. — Мать, наверное, чай сделала.
Они вернулись в комнату. Нина и правда сидела с тремя кружками — угадала, что выйдут скоро. Поставила перед ними, ничего не спросила.
Они пили чай. Мишка рассказывал какую-то смешную историю про коллегу и сломанный принтер. Нина смеялась. Олег слушал и думал, что вот это — тоже жизнь. Не меньше, чем красное вино и платье с вырезом. Может быть — больше.
Заявление Нина отозвала через неделю после майских.
Не сказала об этом торжественно. Просто вечером, за ужином, упомянула между делом:
— Съездила сегодня в суд. Забрала документы.
— Хорошо, — сказал Олег.
— Это не значит, что всё в порядке, — добавила она. — Это значит, что мы пробуем.
— Я понимаю.
— Пробуем по-настоящему. Не для вида.
— По-настоящему, — подтвердил он.
Она кивнула. Взяла вилку. Они доели ужин — молча, но это было другое молчание. Не то, которое заполнено несказанным. Просто тишина двух людей, которые сидят за одним столом и знают, зачем они здесь.
За окном был май. Тополиного пуха ещё не было, зато зелень была такой яркой, что казалась ненастоящей.
Полка в коридоре уже неделю висела ровно.