Когда мама позвонила и сказала, что едет домой, я не сразу поняла, что это значит.
Потом она добавила: «Я не одна».
Брат в этот момент сидел у нотариуса.
Маме шестьдесят четыре года. Она преподавала математику тридцать лет, вырастила нас двоих, простилась с мужам и ни разу, ни разу — не попросила о помощи первой. Это важно. Потому что когда Вадим предложил ей «подлечиться» в загородном пансионате, она согласилась. Сама. Собрала сумку, попрощалась со мной по телефону — я живу в другом городе и уехала.
Я думала: ну и хорошо. Отдохнёт.
Мне следовало думать иначе.
Вадим старше меня на восемь лет. Он всегда был маминым любимцем, не потому что она так говорила, а потому что это чувствовалось во всём. В том, как она ждала его звонков. Как радовалась, когда он заезжал. Как не замечала, что заезжал он в основном когда что-то было нужно.
Квартира у мамы двухкомнатная, в хорошем районе. Папина ещё, они её получили в девяносто втором. Мама там прожила тридцать лет, знает каждую царапину на паркете.
Вадим знал другое — сколько она стоит.
Я узнала случайно. Подруга живёт в том же районе, увидела объявление на «Авито». Фотографии мамины. Диван мамин. Герань на подоконнике — мамина. Цена, девять миллионов. Статус — «срочно, собственник».
Позвонила брату. Он не взял трубку. Позвонила ещё раз. Не взял.
Я написала маме.
Она ответила через четыре часа. Одно слово: «Знаю».
Потом она рассказала всё. Не сразу — по кускам, за несколько дней.
Вадим привёз её в пансионат в пятницу вечером. Хорошее место, чистое, персонал вежливый. Мама думала — на неделю. Вадим сказал «на пару недель, пока обследование». Оставил сумку, поцеловал в щёку, уехал.
В воскресенье мама попросила телефон — свой она забыла в машине, Вадим не привёз. Ей дали телефон на ресепшн. Она позвонила соседке Галине Ивановне — просто так, узнать, всё ли дома в порядке.
Галина Ивановна помолчала секунду. Потом сказала:
— Тамара, у тебя на двери объявление висит. Что квартира продаётся. Риелтор приходил, смотрел. Я думала, ты знаешь.
Мама положила трубку.
Посидела в холле пансионата на диване с деревянными подлокотниками. Встала. Подошла к администратору и попросила вызвать такси.
— Вас выписать? — спросила та.
— Я сама, — сказала мама.
Вот здесь я должна рассказать про Николая Степановича.
Познакомились они в очереди. Мама стояла за номерком к кардиологу ещё в феврале — плановый осмотр, ничего серьёзного. Он стоял за ней. Разговорились — он бывший инженер-строитель, вдовец, живёт в соседнем квартале. Обменялись телефонами. Мама потом смеялась: «Представляешь, в шестьдесят четыре года познакомилась в очереди».
Я тогда не придала значения.
Когда мама вышла из пансионата, она позвонила не мне. Не Вадиму. Николаю Степановичу.
Он приехал через двадцать минут.
Домой они добрались в понедельник днём.
Вадим в это время сидел у нотариуса — оформлял доверенность на риелтора. Мама позвонила ему с порога своей квартиры.
— Вадим. Я дома.
Он молчал несколько секунд.
— Мам, ты как там… как ты уехала?
— Ногами, — сказала мама. — Сними объявление.
Повесила трубку.
Николай Степанович стоял в коридоре и смотрел на её герань.
— Живая, — сказал он. — Хорошо поливаете.
— Стараюсь, — сказала мама.
Она потом рассказала мне это. Именно эту деталь — про герань. Я почему-то запомнила.
Я приехала через два дня. Взяла билет на ближайший поезд, как только мама написала, что дома.
Николай Степанович открыл мне дверь. Высокий, в клетчатой рубашке, руки большие. Посмотрел, кивнул:
— Вы Оля. Мама говорила.
Мама сидела на кухне и пила чай. Выглядела нормально. Не растерянной, не испуганной — обычной. Как всегда.
— Ты как? — спросила я.
— Нормально, — сказала она. — Садись, чайник горячий.
Мы не говорили про Вадима час. Пили чай, Николай Степанович рассказывал про какой-то мост, который строил в восьмидесятых. Мама слушала и кивала. Я смотрела на них и думала: они знакомы девять месяцев, а сидят как люди, которые давно знают, как молчать рядом.
Вадим приехал на следующий день.
Позвонил в дверь — мама не открыла сразу, пошла не торопясь. Я стояла в коридоре.
Он вошёл и увидел меня. Потом увидел Николая Степановича, который сидел в зале с газетой.
— Это кто? — спросил Вадим.
— Это Коля, — сказала мама. — Проходи.
Вадим прошёл на кухню. Мы с мамой — за ним. Николай Степанович остался в зале.
Вадим сел. Помолчал. Потом начал — что он хотел как лучше, что пансионат хороший, что квартиру «просто смотрели», что риелтор «сам объявление повесил», что он не думал.
Мама слушала. Не перебивала. Когда он замолчал, она спросила:
— Ты позвонил мне хоть раз за те три дня?
Он не ответил.
— Я забыла телефон в твоей машине, — сказала мама. — Ты знал. Ты не позвонил.
Вадим смотрел на стол.
— Мам, ну я…
— Документы на квартиру у меня, — перебила она. — Доверенность, которую ты оформил — я её отзову. Это несложно, я уже узнала. Риелтора предупреди сам.
— Мам…
— И ключи верни. Второй комплект, который ты сделал в марте.
Он поднял глаза.
— Откуда ты…
— Галина Ивановна видела, — сказала мама. — Она много чего видит.
Ключи он положил на стол молча. Встал. Постоял секунду в дверях кухни.
— Мам. Прости.
Мама взяла ключи. Положила в карман халата.
— Иди, Вадим.
Он ушёл. Дверь закрылась тихо.
Из зала донеслось шуршание газеты.
Мама налила себе чай. Села. Обхватила чашку двумя руками — у неё всегда мёрзнут руки, сколько помню.
— Мам, — сказала я. — Ты в порядке?
Она подумала секунду.
— Да, — сказала она. — Чай будешь?
Прошло четыре месяца.
Вадим написал мне один раз — спросил, как мама. Я ответила: хорошо. Он больше не писал.
Николай Степанович живёт через квартал. Приходит почти каждый день — то с продуктами, то просто так. Мама говорит, что он хорошо готовит борщ. Я спросила однажды, что дальше. Она пожала плечами:
— Не знаю. Живём пока.
В октябре я приехала снова. Они ходили на концерт — какой-то камерный оркестр в филармонии. Мама купила новое пальто, бордовое. Я сказала: красивое. Она сказала: Коля выбирал.
Квартира по-прежнему её. Герань цветёт.
Вадим так и не перезвонил маме сам.
Наверное, не знает, что говорить.
Это, в общем, понятно.
Я тоже не знаю.
