— Мам, ну кто тебя гонит? — громко спросила Ольга, переступая порог комнаты.
Она устало бросила рабочую сумку на стул и подошла к кровати.
Нина Васильевна слабо замотала головой по подушке. Правая сторона ее лица после инсульта слушалась плохо. Щека провисала, делая выражение лица бесконечно печальным и беспомощным.
— Бумаги... — невнятно выговорила мать, путая слоги. — Бумаги дает. Страшно.
Ольга тяжело выдохнула. Она присела на самый край постели, стараясь не тревожить больную.
— Мам, ну что ты выдумываешь? — деловито сказала Ольга. — Какие бумаги? Никто тебя не гонит, это твоя квартира. Хватит придумывать.
Мать смотрела на нее умоляющими, мокрыми глазами. Здоровая левая рука судорожно скомкала край байкового одеяла.
Полгода назад у Нины Васильевны случился инсульт. После выписки из больницы начались странности. Ей часто мерещились заговоры. То соседи сверху газ через вентиляцию пускают, то приходящая сиделка Зина продукты ворует, хотя в холодильнике только кефир да суп. Теперь вот бумаги какие-то появились.
В коридоре послышались шаги. В комнату заглянул Костя. Плотный, в растянутой домашней футболке, с легкой небритостью на щеках. В руках он держал чашку, от которой шел пар.
— Как наша больная? — вкрадчиво спросил он, протискиваясь мимо Ольги.
Он осторожно поставил чашку на прикроватную тумбочку. Аккуратно поправил подушку под головой тещи.
— Давай, мама Нина, приподниму немного, — мягко сказал Костя. — Бульончик свежий, куриный. Только сварил.
Идеальный зять. Ольга смотрела на широкую спину мужа и чувствовала укол вины. Три года назад они продали свою единственную ипотечную однушку. Костя тогда загорелся идеей — доставка стройматериалов. Набрал машин в лизинг, оформил кучу бумаг. Дело не пошло. Остались солидные долги.
Нина Васильевна тогда пустила их в свою двушку. Ворчала знатно, высказывала все, что думает о зяте-бизнесмене. Но пустила.
А полгода назад ее разбил инсульт. Ольга работала администратором в частной клинике, брала смены через день. Тянула коммуналку, лекарства и остатки кредитов. Костя взял какие-то подработки в интернете. Сидел дома, приглядывал за тещей. На пару часов в день приходила сиделка Зина — помыть, переодеть.
Ольга вышла в коридор. Начала натягивать пальто. Костя пошел следом, вытирая руки кухонным полотенцем.
— Кость, может, Зину уволить? — быстро спросила Ольга. — Я сама буду по вечерам купать. Ну или утром пораньше вставать.
— Почему? — искренне удивился Костя.
— Мама плачет постоянно, — продолжила Ольга, застегивая пуговицы. — Говорит, гонят ее. И про бумаги какие-то твердит второй день. Вдруг Зина ее дергает? Бабушки же беззащитные сейчас.
Костя подошел ближе. Обнял жену за плечи. От него пахло кофе и яичницей.
— Солнце, не накручивай, — растягивая слова, ответил он. — Зина нормальная тетка. Инсульт же. Сосуды. Она вчера меня вообще сантехником назвала.
Он привычно поцеловал ее в макушку.
— Я все решу, не переживай. Езжай на работу.
Ольга кивнула. Взгляд ее случайно упал на стопку документов, лежащую на тумбочке под зеркалом.
— А это что? — спросила она.
— Да так, по работе. Накладные нужно заполнить, — Костя быстро смахнул бумаги в ящик комода и задвинул его. — Беги, солнце. Опоздаешь на свою маршрутку.
Ольга вышла в стылый утренний подъезд. Мужу она не сказала главного.
Три дня назад она забрала из пункта выдачи маленькую беспроводную камеру. Вчера вечером, пока Костя ходил в супермаркет, Ольга прилепила ее на верхнюю полку шкафа в маминой комнате. Ей нужно было точно знать, как Зина обращается с парализованной матерью.
День в клинике выдался тяжелым. База данных висела, пациенты ругались из-за задержек приема. К трем часам дня Ольга смогла выдохнуть и зайти в тесную ординаторскую.
На диване сидела Марина, старшая медсестра. Она пила воду из пластикового стаканчика.
— Оль, ты чего бледная такая? — спросила Марина. — Снова не спала?
— Да мама беспокойная стала, — ответила Ольга, опускаясь на соседний стул. — Бормочет что-то про бумаги, плачет. Я уже на сиделку грешу. Поставила камеру вчера.
— Правильно сделала, — кивнула Марина. — У меня тетка так сиделку наняла, а та ее матери снотворное колола, чтобы не мешала сериалы смотреть. Ты проверь запись.
Ольга достала телефон. Открыла новое приложение.
Полоса загрузки дернулась. Появился цветной утренний кадр. Комната мамы.
Ольга отмотала ползунок на десять утра.
Вот пришла Зина. Громкая, крупная женщина. Протерла маму губкой, ловко переодела рубашку, дала таблетки. Все спокойно. Никакой грубости. В одиннадцать Зина ушла.
Ольга нажала ускоренную перемотку. Половина двенадцатого. Дверь в комнату открылась.
Зашел Костя.
Ольга прибавила звук на телефоне до максимума. Динамик тихо зашипел.
Костя подошел к кровати. В руках у него были те самые документы из прихожей. Он не стал поправлять одеяло. Он бросил листы прямо на ноги Нине Васильевне.
Мама на экране вздрогнула. Попыталась отодвинуться, вжимаясь в спинку кровати.
— Ну что, надумала? — голос Кости на записи звучал сухо и жестко.
Никакого «мама Нина». Никакого заботливого зятя.
Нина Васильевна слабо замотала головой.
Костя сел на край кровати, придавив ей ноги. Отобрал из стопки плотные листы договора. Вытащил шариковую ручку. Грубо схватил здоровую левую руку тещи и сунул ручку ей между пальцев.
— Подписывай, старая, — процедил Костя. — Или дочка на улице окажется.
Ольга перестала дышать. Она смотрела в экран, отказываясь верить.
— У Ольги кредитов полно, — чеканил Костя на видео, нависая над больной. — Если ты помрешь, квартира ей перейдет. А банк тут как тут. Отберет за долги. Поняла?
Нина Васильевна тихо заплакала. На записи было видно, как трясутся ее губы.
Ольга слушала это и чувствовала, как к горлу подступает ледяная ярость. Какой бред. Она же узнавала у юристов в клинике. По закону, статья 446, единственное жилье за обычные потребительские кредиты забрать нельзя. Если квартира перейдет Ольге, она станет ее единственным жильем. Костя просто пользовался тем, что старуха не знает законов.
— Дарственную на меня оформим, — продолжал вещать Костя. — Я муж. Это станет моим личным имуществом, подаренным. При разводе не делится, и долги жены его не коснутся. Я так жилье спасу для нас всех.
Нина Васильевна снова замотала головой и выронила ручку на одеяло.
— Не подпишешь — сдам в интернат, — Костя наклонился прямо к ее лицу. — Я здесь хозяин. Поняла? А дочке твоей я найду, что сказать. Она мне в рот смотрит.
Он выругался. Поднял ручку и силой вложил обратно в слабые пальцы.
— Завтра придет нотариус. Мой человек, прикормленный, — Костя усмехнулся. — Ему плевать, что ты мычишь и рука не слушается. Кивнешь ему, закорючку кривую поставишь, он и заверит. Иначе сгною.
Костя сгреб бумаги обратно в стопку, сунул под мышку и вышел из кадра.
Ольга опустила телефон на стол. Тошнота накатила с такой силой, что пришлось закрыть глаза.
Значит, не сиделка. Значит, не бред после инсульта.
Три года она пахала на двух работах. Тянула его долги за этот проклятый бизнес. Терпела безденежье. А он решил забрать последнее. Нашел продажного нотариуса, запугал больную мать бредовыми сказками про банк. И даже налог за дарственную в тринадцать процентов его, видимо, не смущал — главное отжать чужое.
Домой Ольга вернулась раньше обычного, отпросившись у начальства. Зашла в квартиру тихо, не щелкая замком.
С кухни вкусно пахло жареной картошкой и луком. Костя стоял у плиты, помешивая ужин. Услышав шаги, обернулся.
— О, солнце! Ты рано, — он широко улыбнулся.
Он вытер руки о полотенце.
— А я ужин сварганил. Мама спит, я ей телевизор включил тихонько, чтобы не скучно было лежать.
Ольга молча сняла пальто. Не разуваясь, прошла на кухню. Встала напротив мужа.
— Собирай вещи.
Костя замер с деревянной лопаткой в руке. Улыбка медленно сползла с его лица.
— Оль, ты чего? — он нервно хохотнул. — На работе проблемы?
— Вещи собирай. Сейчас же.
Ольга достала телефон из кармана. Нажала кнопку воспроизведения. Положила аппарат прямо на кухонный стол.
Из динамика на всю кухню раздался сухой, жесткий голос Кости: «Не подпишешь — сдам в интернат».
Слышно было только, как шкварчит масло на сковороде.
Костя попятился. Лопатка со стуком упала на столешницу. Он сглотнул, кадык нервно дернулся.
— Оля... Это не то, что ты думаешь, — его голос дрогнул.
Он сделал шаг к ней.
— Я же для нас старался! — голос снова стал мягким, уговаривающим. — У тебя долги висят! Я хотел обезопасить имущество!
Ольга смотрела на человека, с которым прожила десять лет.
— Мои долги не имеют отношения к маминой собственности, — ровным, чужим голосом сказала Ольга. — Единственное жилье банк не забирает. Ты лгал ей.
— Солнце, ну ты чего несешь... — попробовал он снова.
— Хватит! — рявкнула Ольга. — Ты нашел черного нотариуса, чтобы украсть квартиру.
— Ты не имеешь права! — вдруг взвизгнул Костя, резко меняясь в лице.
Мягкость испарилась окончательно. Лицо пошло красными пятнами.
— Я вас три года терпел! — заорал он, брызгая слюной. — Я за бабкой твоей убирал, пока ты в своей клинике бумажки перекладывала! Это моя компенсация!
— Зина убирала, — спокойно ответила Ольга. — А ты просто ждал, пока мама ослабнет настолько, чтобы не мочь говорить.
Она открыла входную дверь.
— Документы на тумбочке, — Ольга указала на дверь. — Забирай их и вон пошел. Я все решу сама.
— Да кому ты нужна с прицепом в виде инвалида! — бросил Костя, вылетая в подъезд.
Через два месяца состоялся суд по разводу. Делить им было нечего, кроме остатка долгов по старым кредитам. Суд честно разделил их пополам. Костя пытался претендовать на долю в бытовой технике, купленной в браке, но быстро сдулся и исчез.
Камеру со шкафа Ольга так и не сняла.
Теперь она проверяла приложение каждый вечер по пути с работы. Не потому, что боялась новую сиделку. Просто ей было спокойнее видеть, как мама ровно дышит во сне, зная, что никто больше не принесет в эту комнату документы.
