Огромная редкость в наше время – увековечивание памяти современных поэтов или писателей. Не до них сейчас - следующие поколения может быть вспомнят. А между тем в городе Березники Пермского края бронзовый памятник российскому поэту-уральцу Алексею Решетову стоит уже двадцать лет. На средства, собранные шахтерами, установили и мемориальную доску на стене рудоуправления, где Решетов более четверти века работал горным электромехаником.
Родился Алексей Леонидович Решетов в Хабаровске, в семье профессиональных журналистов. Отец - крестьянский сын, мама - из дворянского рода грузинских князей Церетели. От неё Алексей унаследовал полный гордого достоинства взгляд, спокойный, без надменности.
Маленькому Лёше было всего полгода, когда арестовали и расстреляли отца, а немного позже отправилась по этапу и мать. Заключенные женщины работали на лесосплаве: «С севера сплавляли лес по Каме. Брёвна вмерзали в лёд. Мы их вырубали изо льда…». Сразу после окончания войны бабушка привезла восьмилетнего Алёшу вместе со старшим братом в посёлок строителей близ Соликамска, где их мать жила на поселении в бараке. Через два года строителей Соликамского бумажного комбината перебросили в расположенный неподалёку городок Березники, ставший Алексею родным. Здесь он окончил школу, горно-химический техникум, начал писать стихи. Его первую книгу «Нежность» заметили и благосклонно приняли критики, сборник «Белый лист» дошел до Анны Ахматовой, читатели называли уральским Есениным, но с мечтой о поступлении в Литературный институт пришлось расстаться - трагически погиб старший брат, оставив на попечении двадцатитрёхлетнего Алексея свою новорождённую дочь Олю, мать и старенькую бабушку.
Все, почти без исключения, талантливые личности пытаются обосноваться в «столицах» - Москве или Петербурге, где возможностей для творческой реализации намного больше. Алексей Решетов до столичной славы не дожил, да, собственно, никогда и не пытался. Видимо, прекрасно понимал, как приобретается известность, чем придется поступиться, к чему приспособиться, к какому поэтическому клану примкнуть. Советским поэтом он не был изначально, но и власть не ругал, относился к ней интеллигентно-безразлично, как к данности. Яростного диссидента или модного авангардиста из Решетова никогда бы не получилось, это был не его путь. Он не рвался в большую литературу, написав в 1970 году иронические, но никак не самоуничижительные строки:
Чтоб обращаться к миру,
Паче того — к богам,
Нужно хотя бы лиру,
Ежели не орган.
Ты же от всех в сторонке,
Радуясь и грустя,
Песенки на гребенке
Складывал, как дитя.
Взамен яркой славы и звонких регалий поэт обрел личную независимость и бесценную для него внутреннюю свободу. Но уже в конце 60-х пермские газеты отметили, что местный классик замкнулся «в узком чуланчике личных творческих переживаний» и его … просто не стали печатать. Писать Решетов, конечно, не перестал и тихой музе своей не изменил - стихи собирались и находили временный приют в разных уголках дома. После кончины поэта его супруга Тамара Павловна еще долго находила записи мужа на смятых листках на подоконниках, книжных полках и в ящиках рабочего стола…
Близко знавший Решетова писатель Виктор Астафьев вспоминал, что «интеллигентный, тонкого вкуса и ума человек, он как писал свою интимную лирику, напоминающую вешнюю или преддождевую, музыкально звучащую капель, так и продолжал слагать ее».
Профессиональным литератором Алексей Леонидович так и не стал, вырабатывая тяжёлый стаж на калийном комбинате, за многолетний труд в рудоуправлении был награждён знаком почета «Шахтерская слава». Только после пенсии несколько лет трудился литературным консультантом при Пермском отделении Союза писателей – скромная, незаметная должность, вряд ли предоставляющая интерес для поэта.
О своих стихах Алексей Леонидович почти не высказывался, сохранилось лишь такое откровение: «...я люблю традиционную форму письма, мне кажется, что она ближе к единопониманию человечества. Просто в конце високосного нашего века, на ущербе собственной жизни, хотелось бы говорить сдержанней и разумней, чем прежде».
На читательских встречах Алексей Решетов более всего не любил рассказывать о себе, привлекать внимание к собственной жизни, часто смущался нескромным с его точки зрения вопросам и пытался выбрать более достойную тему для обсуждения, например, поговорить о Пушкине или рассказать о своих друзьях-шахтёрах. Когда-то один из них спас Алексея Решетова из-под завала, заметив в шутку: «Ну, теперь ты будешь жить вечно…».
Да, неоткрытый и непрочитанный до сих пор русский поэт Алексей Решетов будет жить вечно, на его нежные и правдивые стихи обязательно напишут хорошие песни.
Несколько лет назад Ральф Ребер, немецкий композитор и пианист, родившийся в России, написал нотный сборник «Вокальный цикл на стихи Алексея Решетова» (в детстве Ральф Ребер и Алексей Решетов жили в соседних домах и дружили). Удивительно, и немного обидно, не правда ли?
Дворик после войны
Мирный дворик.
Горький запах щепок.
Голуби воркуют без конца.
В ожерелье сереньких прищепок
Женщина спускается с крыльца.
Пронеслось на крыльях веретёшко —
То есть непоседа-стрекоза.
Золотая заспанная кошка
Трёт зеленоватые глаза.
У калитки вся в цвету калина,
А под ней — не молод и не стар —
Сапогом, прошедшим до Берлина,
Дядька раздувает самовар.
Лето
Проснулся я от солнечных лучей.
Цвела трава. В России было лето.
Как хорошо, что этот мир – ничей:
Ходи, дыши, и нет тебе запрета.
Как хорошо, что кто-то нам сберег
Земной простор – леса, озера, тучи! –
Любимая не пустит на порог,
Неплохо и на камушке горючем.
Спешу к земле, как матери родной,
От всех своих досад и треволнений,
И возле первой нивушки ржаной
Надолго опускаюсь на колени.
Мы в детстве были много откровенней…
Мы в детстве были много откровенней.
— Что у тебя на завтрак? — Ничего.
— А у меня хлеб с маслом и вареньем.
Возьми немного хлеба моего...
Года прошли, и мы иными стали,
Теперь никто не спросит никого:
— Что у тебя на сердце? Уж не тьма ли?
Возьми немного света моего.
Набродиться летними лесами…
Набродиться летними лесами,
Лечь в траву, вздохнуть и замереть.
И почти закрытыми глазами
В небо полуденное смотреть.
Ощущать цветов благоуханье
И лучей скользящее тепло.
Думать: это женское дыханье
Чудом в глушь лесную занесло.
И внимать земле и небосводу,
И, вернувшись в хмурое жилье,
Потерять, как женщину, природу,
Мучиться и сохнуть без нее.
Нет, ты любовью не зови…
Нет, ты любовью не зови
То, что на самом деле было
Простым предчувствием любви:
Не замело, не ослепило.
Так на пустой осенний брег
И воду черную у брега
Сначала падает не снег,
А только слабый запах снега.
Увези-ка меня, электричка…
Увези-ка меня, электричка,
В новогодний серебряный бор,
Где поет невеличка-синичка
Голоском, уменьшающим боль.
Разменял я свой пятый десяток,
Стал, как зимнее древо, седым,
Но, как прежде, как в юности, сладок
Мне и хлеб, и Отечества дым.
Если женщину встречу младую,
Не усну, а усну, так во сне
Каждый пальчик ей перецелую —
Вот какое смиренье во мне!
А уж ежели с ворогом стычка,
Улыбаясь, иду напролом.
Я ведь знаю, что птичка-синичка
Защитит меня синим крылом.
Что-то всё тяжелее ночами…
Что-то всё тяжелее ночами.
Спой, соловушка, спой мне, дружок,
Чтобы я отдохнул от печали,
Чтобы юность припомнить я смог.
Чтобы снова весенние громы
Прогремели бы в честь бытия,
И возникла из пены черемух
Афродита лесная моя.
Чтобы, милостью тайной возвышен,
Лёгким пламенем райским объят,
Я услышал, как бабочки дышат
И далёкие звёзды звенят.
Чтоб уже никакого значенья
До последнего самого дня
Не имели мои злоключенья,
Ибо юность была у меня.
Всё, что мог, я отдал букинисту…
Всё, что мог, я отдал букинисту
На Кузнецком за ломаный грош.
Гулливер удивлённо присвистнул,
И презрительно сплюнул Гаврош.
Но волшебная книга природы
Остаётся со мною пока —
Её степь, её вешние воды,
Её листья травы — до листка.
Букинисты клюют на интриги,
Что им проку от книги такой?
Да и столько страниц в этой книге
Уничтожено чьей-то рукой!
К читателю
Читатель милый, книгу эту
Я очень медленно писал, –
Так ствол выносит листья к свету,
Так образуется кристалл.
Увы, кристалл мой слаб и мутен,
Увы, листы мои горьки,
Увы, от истины, от сути
Мои догадки далеки.
Но я пытаюсь жить для ближних,
И пусть вся жизнь моя – провал,
Я никогда на рынках книжных
Душой своей не торговал.
Не плачьте обо мне…
Не плачьте обо мне.
Я был счастливый малый.
Я тридцать лет копал
подземную руду.
Обвалами друзей моих
поубивало,
А я еще живу, еще чего-то жду.
Не плачьте обо мне,
Меня любили девы.
Являясь по ночам, чаруя и пьяня,
Не за мои рубли,
не за мои напевы.
И ни одна из них не предала меня.
Не плачьте обо мне.
Я сын «врагов народа»,
В тридцать седьмом году
поставленных к стене.
В стране, где столько лет
отсутствует Свобода,
Я все еще живу.
Не плачьте обо мне.
Собрать бы последние силы…
Собрать бы последние силы,
Склониться над белым листом
И так написать о России,
Как пишут о самом святом.
Она тебе зла не попомнит.
Попросишь прощенья – простит,
Настанет твой час – похоронит.
Приидет пора – воскресит.
Последние слова
Последней спичкою в зубах не ковыряют:
Промерзнут до костей — костер и разожгут.
Последние слова на ветер не бросают,
Последние слова для Бога берегут.