Татьяна испекла пироги в пять утра. В шесть Геннадий уезжал на работу, машина была свободна. Пироги с капустой и с мясом. Капустный она завернула в фольгу, мясной в полотенце. Ещё борщ в банке, винегрет в контейнере и котлеты. Дмитрий не ест нормально и кто-то должен его кормить.
Кухня пахла тестом и луком. Татьяна вытерла руки о фартук с вышитой надписью «Мамина кухня», который дочь подарила три года назад и посмотрела в окно. Двор был пустой, серый, апрельский. Тополя ещё голые, лужи от вчерашнего дождя. На лавочке у подъезда сидел кот и смотрел на неё с выражением полного безразличия.
– Гена! – крикнула она в коридор. – Ключи от машины где?
– На тумбочке, – донеслось из спальни. Голос глухой, сонный.
– Я к Диме поеду.
– Угу.
– Ты слышал?
– Слышал. К Диме. Угу.
Геннадий не спросил зачем. Он давно перестал спрашивать. Раньше, лет десять назад, он ещё пытался: «Тань, может, не надо? Он взрослый мужик». А она отвечала: «Ты не понимаешь, у тебя нет младших». И он замолкал, потому что у него правда не было младших, и спорить с Татьяной было как спорить с расписанием электричек: бессмысленно, расписание не изменится.
Она собрала пакеты, проверила телефон, накрасила губы у зеркала в прихожей и вышла. Лифт не работал, как обычно. Пять этажей вниз с двумя пакетами. Колено кольнуло на третьем. Она остановилась, перехватила ручки и пошла дальше.
Машина Геннадия пахла его парфюмом и чем-то ещё, кислым, как будто он ел яблоко и забыл выбросить огрызок. Татьяна нашла огрызок в подстаканнике. Выбросила. Поправила зеркало, потому что Геннадий всегда сбивал его своей головой, он был выше на двадцать сантиметров, хотя с каждым годом разница казалась меньше. Он как-то осел.
До Дмитрия через весь город. Сорок минут без пробок, час с пробками. В будний день, в восемь утра, пробки. Татьяна включила радио, попала на рекламу матрасов, переключила. Новости. Переключила. Песня какая-то, женщина пела про любовь. Оставила.
По дороге она думала о Дмитрии. Она всегда о нём думала, когда ехала к нему, а ехала она к нему минимум раз в две недели. Иногда чаще, если чувствовала, что он «опять закрылся».
Дмитрий был её младшим братом, и это определяло всё. Тринадцать лет разницы. Когда он родился, ей было тринадцать, и мать, уставшая, работающая в двух местах, говорила: «Таня, присмотри за ним, я до вечера». И Таня смотрела. В тринадцать лет она уже умела разогреть кашу, поменять подгузник и уложить спать. В четырнадцать водила его к врачу, в шестнадцать забирала из садика.
Мать не была плохой. Мать была одна. Отец ушёл, когда Диме было два, и Татьяна помнила, как он собирал сумку на кухне, а мать стояла в дверях и молча смотрела. Не плакала. Не кричала. Просто стояла. Потом повернулась к Татьяне и сказала: «Разогрей ребёнку кашу». И всё. Жизнь продолжилась, только без одного человека.
Татьяна не злилась на мать. Она вообще не умела злиться на тех, кого любила. Она умела другое: брать ответственность. За Диму, за мать, за всех. Это была её суперсила и её проклятие, хотя второе она не признавала.
Светофор. Красный. Женщина с коляской перешла дорогу, за ней мужчина в куртке нёс пакет из «Пятёрочки». Обычное утро. Татьяна посмотрела на часы. Восемь сорок. Дима наверняка уже за компьютером, в наушниках, в своём мире, куда она не могла попасть, как ни старалась.
Вот что её мучило. Не то, что он один. Одиночество можно пережить. А то, что он выбрал быть один. Сознательно. Спокойно. Как будто это нормально.
Она припарковала машину во дворе его дома, кирпичной пятиэтажки с трещиной по фасаду и палисадником, где кто-то посадил три куста шиповника и бросил их на произвол судьбы. Позвонила в домофон. Раз, два, три. Тишина. Набрала его номер.
– Дим, открывай. Я с пирогами и новостями.
– Тань, у меня дедлайн.
– Успеешь. Я на минуточку.
Дверь щёлкнула. Она подхватила пакеты и пошла вверх. Третий этаж. Колено снова. На лестничной клетке пахло сыростью и чьей-то жареной рыбой, и Татьяна подумала, что даже подъезд у него какой-то неустроенный, будто дом сам за себя стесняется.
Дмитрий стоял в дверях. Худой, небритый, в футболке с надписью на английском и спортивных штанах. Босиком. Татьяна окинула его взглядом с ног до головы, как делала это каждый раз, проверяя: не исхудал ли больше, не осунулся ли, не завёл ли привычку пить в одиночестве, что было бы, по её мнению, логичным продолжением его образа жизни.
– Привет, Тань.
– Ты побрился бы.
– Зачем?
– Потому что ты человек, а не лесник.
Она прошла мимо него на кухню. Не разулась. Она никогда у него не разувалась, потому что считала его тапочки антисанитарией, а пол холодным. Он молчал об этом каждый раз, и она каждый раз не замечала.
Кухня. Шесть метров. Ноутбук на столе, две кружки с остывшим кофе, раковина с тарелкой от вчерашнего ужина. Холодильник гудел так, словно жаловался на жизнь.
– Две кружки, Дим. Ты хоть моешь их когда-нибудь?
– Мою. Раз в день.
– А пьёшь сколько?
– Четыре.
Она поставила пакеты на пол, потому что на столе места не было, и начала доставать контейнеры. Пирог, ещё пирог, котлеты, борщ, винегрет. Выкладывала их на стол рядом с ноутбуком, и кухня наполнялась домашними запахами, которых здесь обычно не бывало.
Дмитрий стоял в дверном проёме и молча наблюдал. Татьяна знала этот взгляд: он терпел. Ей было от этого одновременно больно и досадно. Больно, потому что она старалась. Досадно, потому что он не ценил.
– Мать звонила, – сказала она, убирая борщ в холодильник. – Плакала. Говорит, ты на созвоне был как с лица спал.
– Я камеру не включал.
– Ну вот. Не включал. А она себе напридумывала. Ты бы хоть ради неё камеру включил, Дим. Ей семьдесят восемь лет, она думает, что ты болеешь и молчишь.
Он сел на табуретку. Подвинул ноутбук к стене. Татьяна мыла его кружки, обе сразу, одной рукой с губкой, другой прокручивая под струёй. Горячей воды не было. Она мыла холодной и думала, что даже горячую воду у него отключили, наверное, за неуплату. Хотя скорее всего плановое отключение. Но она всё равно подумала первое.
– Тань, у меня дедлайн завтра.
– Я быстро. Сядь. Чай будешь?
Он кивнул. Она заварила чай, нашла сахар в шкафчике, не нашла заварку и заварила пакетиком, мысленно записав в список: «купить Диме нормальный чай».
Она села напротив, размешала сахар и посмотрела на брата. Ему сорок. Сорок лет. Когда ей было сорок, у неё уже была дочь, муж, квартира, работа, машина. А он сидит в съёмной квартире, в штанах с вытянутыми коленками и пьёт чай из пакетика.
– Дим, у меня к тебе разговор.
– Я догадался. По количеству пирогов.
Она не улыбнулась. Достала телефон, открыла фотографию.
– У Гены на работе есть женщина. Наталья. Тридцать семь лет, разведена, сын в школе. Спокойная, приятная. Бухгалтер. Вот, посмотри.
Она протянула телефон. На экране была женщина с русыми волосами, в очках, на фоне какого-то корпоратива. Улыбалась, но сдержанно, без надрыва. Нормальная женщина. Татьяна специально выбирала долго: не слишком красивую, чтобы Дима не испугался, не слишком простую, чтобы не обидеть. В самый раз.
Дмитрий посмотрел на экран и положил телефон на стол.
– Тань.
– Подожди. Дослушай. Я с ней поговорила, ей понравилось твоё фото. Мы договорились на субботу. Ресторан «Олива» на Речной, столик на четверых, мы с Геной тоже будем.
Пальцы у него побелели на кружке. Она заметила, но решила, что это от горячего чая.
– Ты забронировала ресторан, – сказал он.
– А что такого? Ты бы сам не стал.
– Ты показала моё фото чужой женщине.
– Хорошее фото, с шашлыка у Ковалёвых. Ты там улыбаешься, рубашка приличная. Я не абы что показала.
Он встал. Подошёл к окну. Татьяна видела, как напряглась его спина, как он засунул руки в карманы штанов, и подумала: вот оно. Сейчас начнётся. Он будет молчать, потом скажет «нет», и опять всё по кругу.
– Нет, Тань.
– Что «нет»?
– Никакого ресторана. Позвони и отмени.
– Дима, тебе сорок лет!
– Я в курсе.
Она почувствовала, как внутри что-то сжалось. Обида. Она ехала сорок минут по пробкам, пекла с пяти утра, договаривалась с Натальей две недели, подбирала ресторан, просила Геннадия взять выходной в субботу, и всё ради этого «нет», которое он произнёс, не повернувшись от окна.
– Ты живёшь один! В квартире с гудящим холодильником! Ешь что попало, ни с кем не общаешься, кроме своих заказчиков! Мать не спит ночами! Я не сплю ночами!
– Вы не спите из-за того, что я нормально живу?
– Это не нормально!
Голос сорвался. Она прижала ладонь к горлу, будто пытаясь удержать слова, которые уже вылетели. В соседней квартире кто-то приглушил телевизор.
Дмитрий повернулся.
– Тань, я тебя прошу.
– А я тебя прошу! Один ужин! Два часа! Если не понравится, я больше не буду! Слово даю!
Он посмотрел на неё долго. Потом сказал:
– Ладно.
И Татьяна выдохнула. Победа.
Она ехала домой и чувствовала себя лёгкой, почти весёлой. Включила радио, та же песня про любовь, но теперь она ей нравилась. Позвонила Жанне с громкой связи.
– Жань, он согласился!
– Да ты что! Молодец! Я же говорила, надо было настоять!
– Я и настояла. В субботу, «Олива», на Речной. Мы с Геной тоже будем.
– Слушай, а мне подъехать? Для моральной поддержки?
– Не надо, Жань. Четверо, это нормально. Больше народу, он замкнётся.
– Ну ладно. Ты ей скажи, Наталье, чтобы про работу не спрашивала сразу. Мужики этого не любят.
– Жань, она бухгалтер, а не следователь.
Они посмеялись. Татьяна свернула на свою улицу, припарковалась у подъезда и ещё минут пять сидела в машине, обсуждая с Жанной, что Дмитрию надеть. Потом попрощалась, взяла сумку и пошла домой.
Квартира встретила тишиной. Геннадий ушёл на работу. Алина, дочь, жила в Петербурге уже второй год и звонила раз в неделю, по воскресеньям, коротко. Татьяна стояла в прихожей, одна, в тишине, и вдруг подумала, что квартира без людей похожа на музей: всё на месте, всё красиво, но никого нет.
Она скинула туфли, прошла на кухню. Посуда вымыта, всё чисто, стол протёрт. Она села на стул и посмотрела на холодильник. Белый. Не гудит. Не то что у Димы.
И тут же подумала: а я-то чего одна сижу в восемь утра на пустой кухне? Мысль мелькнула и ушла. Татьяна встала, включила чайник и позвонила матери.
– Мам, всё, Дима согласился. В субботу ведём его на ужин.
– Слава богу, – сказала Лариса Петровна. – Может, хоть что-то поменяется.
– Поменяется, мам. Я проконтролирую.
К субботе Татьяна подготовилась как к операции. Список: позвонить в ресторан, подтвердить бронь. Написать Наталье, напомнить время. Позвонить Диме, убедиться, что он помнит. Купить Гене новый галстук, потому что старый был с пятном. Самой постричься. Маникюр. Платье выгладить.
В четверг позвонила Дмитрию.
– Дим, помнишь, суббота, семь вечера?
– Помню.
– Рубашку погладь. У тебя есть утюг?
– Есть.
– Точно?
– Тань.
– И побрейся. И ботинки протри. И приди вовремя, не опаздывай, ради бога.
Он молчал. Она слышала, как он дышит в трубку, и ей хотелось залезть в телефон, пролететь через провода и самой погладить ему рубашку, потому что он наверняка прижжёт манжету.
– Тань, я справлюсь.
– Я знаю. Просто на всякий случай.
В пятницу она не спала до часу ночи. Лежала рядом с Геннадием, который храпел, повернувшись к стене, и думала о субботе. Как они сядут. Кто начнёт разговор. Что делать, если Дима будет молчать. Она мысленно проигрывала сценарии, один за другим, как режиссёр перед премьерой.
Геннадий перевернулся.
– Ты чего не спишь? – пробормотал он.
– Думаю.
– О чём?
– О Диме.
– Тань, успокойся и спи. Он взрослый.
– Ты не понимаешь.
– Понимаю. Но спать-то тоже надо.
Она повернулась к нему спиной. Геннадий через минуту снова захрапел. А Татьяна лежала и смотрела в стену, по которой ползли полоски света от проезжающих машин. И думала: никто не понимает. Ни Гена, ни мать, ни сам Дима. Она одна видит, что он пропадает. И она одна может его вытащить.
В субботу она надела бордовое платье, серьги с гранатом и туфли на невысоком каблуке, потому что Геннадий и так выше. Посмотрела в зеркало. Пятьдесят три. Морщины у глаз, шея уже не та, но в целом ничего. Если не смотреть близко.
Геннадий вышел в пиджаке, который покупали на свадьбу дочери друзей. Пиджак был ему чуть тесен, но Татьяна решила не говорить. Ей хватало одного мужчины, которого нужно было опекать.
В ресторане она была первой. Заняла столик у окна, поправила салфетки, переставила бокалы. Попросила официанта убрать четвёртый стул и поставить другой, помягче. Геннадий сел, развернул меню и замер, как человек, которому дали важный документ, но он не знает, с какой стороны читать.
– Закажи мясо, – сказала Татьяна. – И не бери острое, у тебя желудок.
– Я знаю, какой у меня желудок.
– Вот и не бери.
Дмитрий пришёл в семь ровно. Побритый. В рубашке. Татьяна почувствовала укол радости, быстрый, как спица.
– Выглядишь хорошо, – сказала она. – Молодец.
– Спасибо, мам.
– Я не мам, я сестра, – она огрызнулась, но улыбнулась.
Наталья появилась через пятнадцать минут. Тёмно-зелёное пальто, сумка через плечо, очки в тонкой оправе. Татьяна встала ей навстречу, обняла, как будто знала её давно, хотя виделись один раз, в кафе у Натальиной работы, когда обсуждали «стратегию».
– Это Дмитрий, – сказала Татьяна и почувствовала, как натянулась улыбка. – Мой младший брат. Программист. Умный, спокойный, надёжный.
– Тань, – сказал Дмитрий.
– Что?
– Я сам.
Наталья протянула руку. Дмитрий пожал. Сели. Татьяна следила за каждым движением брата, как тренер следит за боксёром на ринге: сиди ровно, не горбись, улыбнись, спроси её о чём-нибудь.
Ужин шёл. Татьяна заполняла паузы, рассказывала про погоду, про район, про то, как они с Геной нашли этот ресторан. Геннадий ел фокаччу и молчал. Дмитрий отвечал на вопросы Натальи. Коротко. Программист. Нравится. Восемь лет на фрилансе.
Наталья рассказала про сына. Роботехника. Кружок. Соревнования. Дмитрий вдруг оживился, заговорил, спросил, какие контроллеры, какие языки. И Татьяна ощутила, что теряет контроль, потому что они разговаривали о чём-то, чего она не понимала, и это было не по плану.
– А вы любите путешествовать? – спросила Наталья.
– Не особо, – ответил Дмитрий.
Татьяна под столом наступила ему на ногу.
– Он скромничает. Ездил в Калининград в прошлом году.
– На конференцию, – сказал Дмитрий. – Три дня в гостинице.
– Ну вот! А набережная!
Наталья улыбнулась. Вежливо. Дмитрий тоже. Вежливо. И Татьяна увидела, как что-то невидимое между ними не щёлкнуло. Как замок, в который вставили ключ, но он не повернулся.
Ужин закончился в девять. Татьяна попросила счёт, заплатила за всех. Наталья сказала «спасибо, было приятно», надела пальто и ушла к такси.
Без номера. Без обещаний. Просто ушла.
Татьяна стояла на парковке и смотрела, как такси уезжает. Внутри неё что-то проседало, как пол в старом доме, медленно, с тихим скрипом.
– Ты даже не попытался, – сказала она Дмитрию. Голос ровный, но ровность давалась с трудом.
– Тань, я пришёл. Сидел два часа. Разговаривал.
– Ты был как деревянный!
– Я так разговариваю.
– Вот в этом и проблема!
Геннадий ушёл за машиной. Они стояли вдвоём на парковке, под фонарём, и апрельский ветер тянул от реки. У Татьяны мёрзли пальцы, но она не застёгивала пальто, потому что ей было жарко от злости.
– Тань, – сказал Дмитрий. – Послушай меня.
– Я всю жизнь тебя слушаю!
– Нет. Ты всю жизнь говоришь. Сейчас послушай.
Она замолчала. Потому что голос у него стал другим. Тихим, ровным, и каждое слово отдельно. Так он не говорил никогда.
– Ты не меня устраиваешь. Ты себя.
– Что?
– Тебе не за меня страшно. За себя.
– Это чушь.
– Когда Алина уехала, ты звонила ей пять раз в день. Она перестала брать трубку. Когда Гена начал слушать аудиокниги в машине, ты сказала, что он от тебя отгораживается. Когда мама стала реже звонить, ты решила, что у неё депрессия.
Ветер шевельнул волосы. Татьяна заправила прядь за ухо. Пальцы дрожали, но не от холода.
– Ты не можешь допустить, чтобы кто-то рядом жил по-своему, – продолжил он. – Потому что если я один и мне нормально, значит, можно жить не так, как ты. А ты этого не выносишь.
– Ты... – начала она.
– Ты не плохая, Тань. Ты хорошая. Ты возила мне пироги и голубцы. Водила к зубному в четырнадцать лет. Я помню всё. Но мне сорок. Я не сломан. Я просто другой.
Фары «Камри» мигнули. Геннадий подъехал, из приоткрытого окна доносился голос диктора, что-то про подводную лодку.
Татьяна повернулась и пошла к машине. Не оглянулась. Открыла дверь, села, захлопнула. Руки легли на колени. Она смотрела вперёд, на лобовое стекло, по которому ползла капля от вечерней росы.
– Домой? – спросил Геннадий.
– Домой.
Он не спросил, что случилось. Включил поворотник и тронулся.