Женька позвонила в девять вечера. За весь день это был первый голос, который не просил у меня есть.
Тимка уснул в восемь. Громов ещё не пришёл. Я лежала на диване, подложив подушку под поясницу, и листала названия для девочки. Варвара. Нет. Полина. Может быть. Ева. Слишком модно.
И тут экран загорелся: «Женя».
Я нажала сразу.
– Ритуль! Ну как ты там? Живая?
– Живая, – говорю. – Только горизонтальная. Лежу тут как тюлень на лежбище, третий день из дома не выхожу.
– Слушай, а ты ела сегодня нормально? – это была Женька. Всегда сначала про еду. Потом про меня.
– Ела. Макароны с сыром. Два раза.
– Ритуль, ну ты что. Тебе белок нужен, мясо, рыба. Хочешь, я тебе завтра привезу? У меня куриная грудка есть, могу запечь.
Я улыбнулась. Вот так всегда: я ей жалуюсь, она тут же план действий составляет. Мы с ней дружили с девятого класса. Пятнадцать лет. Она знала, сколько сахара я кладу в чай, в какой руке ношу сумку и почему я не разговариваю с мамой по вторникам.
– Ладно, вези свою грудку. Только не рано, я до десяти сплю теперь, как пенсионерка.
– Договорились, – она засмеялась. Потом замолчала.
Пауза была короткая. Секунды три. Но я заметила.
– Жень, а ты как? Что нового?
– Да ничего, – голос стал тише. – Работаю. Девочки на пилатес ходят, мальчики на кроссфит. Всё как обычно.
Она работала фитнес-тренером и любила своё дело так, как другие любят детей или деньги. А ещё у неё была привычка говорить «слушай» перед каждым вторым предложением.
– Слушай, а Лёшка как вообще? Справляется?
Вот, пожалуйста. «Слушай». Как по расписанию.
– В смысле?
– Ну, без тебя. Ты же говорила, он готовить не умеет.
– А, – я махнула рукой, хотя она не могла видеть. – Он яичницу освоил. И пельмени. Тимку забирает из сада, кормит, укладывает. Нормально, в общем.
– Угу, – сказала Женя.
Опять пауза. Длиннее. Я услышала, как она выдохнула в трубку, будто набирала воздух перед прыжком.
– Ритуль, – тихо. – Мне нужно тебе кое-что сказать.
Внутри что-то дёрнулось. Не ребёнок. Что-то холоднее.
– Жень, что случилось? Ты болеешь?
– Нет. Я не болею.
– Тогда что? Ты меня пугаешь.
– Я знаю. Прости. Слушай, я не могу больше с тобой вот так разговаривать. Как будто всё нормально. Как будто я хорошая подруга, которая везёт тебе грудку.
– Жень.
– Я не хорошая подруга, Рита.
Тишина.
Я сначала подумала: деньги. Она должна кому-то. Или проблемы с залом. Или она влипла в историю и боится рассказать.
– Жень, что бы ни случилось, мы разберёмся. Говори.
– Я сплю с Лёшкой.
Три слова. Три.
Звук пропал. Не в телефоне, нет. Телефон работал, я видела таймер разговора: 00:07:42. Звук пропал вокруг. Часы на кухне, холодильник, машины за окном. Всё стало ватным.
– С каких пор? – я не узнала свой голос.
– С марта.
Март. Я пересчитала. Пять месяцев. В марте я легла на сохранение на две недели. Тимку забрала мама. А Лёшка остался один.
Нет, не один.
Я сказала:
– Понятно.
И нажала отбой.
А ведь это я сама.
Я смотрела в потолок и думала не о Лёшке. Не о Женьке. О себе.
Март. Палата на третьем этаже, капельница, запрет вставать. Громов приехал вечером, сидел на стуле, крутил в руках телефон. Я видела, что ему неуютно. Он не умел болеть и не умел быть рядом с теми, кто болеет.
– Лёш, – сказала я. – Ты там хоть ешь по-человечески?
– Не парься, – он пожал плечами.
– Я серьёзно. Позвони Женьке. Она тебе поможет, продуктов купит, Тимку из сада заберёт, если надо. Она же рядом живёт.
Он кивнул.
И всё. Вот этот момент. Эта фраза. «Позвони Женьке».
Я даже не помню, как именно я это сказала. Наверное, между просьбой принести мне зарядку и жалобой на соседку по палате. Между делом. Мимоходом.
Женька приехала к нему на следующий день. Я знаю, потому что она мне тогда написала: «Ритуль, закинула Лёше борщ, он там совсем одичал». Я ответила смайликом. Сердечком. Спасибо, мол.
А Лёшка стал реже приезжать в больницу. Я списывала на усталость. На работу. На то, что один с ребёнком, конечно, тяжело.
Но ведь он был не один.
Через две недели меня выписали, но Женька не перестала. Заезжала, привозила еду, Тимку забирала на выходные к себе.
– Ритуль, пусть Лёша отдохнёт, он с работы приходит никакой, – говорила она. – Я Тимку покормлю, погуляю. Заодно с ним порисуем.
– Жень, ты святая, – сказала я. Без иронии. Искренне.
– Да ладно тебе, – голос у неё потеплел. – Мне самой в кайф.
Какая подруга у меня золотая.
А потом был один вечер. Начало мая. Мы сидели втроём у нас на кухне: я, Женька и Громов. Тимка играл в комнате. Женька принесла салат и бутылку вина. Мне нельзя, им можно. Они пили, я пила компот. Она рассказывала что-то смешное про клиентку, которая пришла на тренировку в юбке. Лёшка смеялся. И в какой-то момент она сказала:
– Лёш, передай мне соль.
Не «Алексей». Не «Лёшка, будь другом». А просто «Лёш». Коротко. Как говорят человеку, к которому привыкли.
Я тогда не обратила внимания. Подумала: ну а что, они же подружились, пока я лежала, это нормально.
Нормально.
А ещё был момент: Женька вышла на балкон покурить, и Громов вышел следом. Я сидела за столом, резала яблоко и слышала их голоса через приоткрытую дверь. Тихие. Ровные. Без пауз. Так разговаривают люди, у которых уже есть свой ритм.
Ну и хорошо, что ладят.
В июне Женька перестала заходить так часто. Я спросила: «Жень, ты чего пропала?» Она ответила: «Слушай, работы много, лето, все на форму хотят успеть». Я поверила. Потому что Женька же не врала мне никогда. За пятнадцать лет ни разу.
В июле мы гуляли с Тимкой на площадке, и Лёшка позвонил: «Задержусь, у Витьки помогаю с ремонтом». Я сказала «ладно» и повесила трубку. Тимка съехал с горки и побежал к качелям.
Витька. У Витьки ремонт. Может быть. А может, нет.
Я не проверяла. Зачем? У меня же есть лучшая подруга на свете. Она бы сказала.
Она и сказала. На восьмом месяце.
***
Тимка захныкал в комнате. Я тяжело встала с дивана, прошла по коридору, включила ночник. Он лежал, сжимая в руке динозавра, и смотрел на меня мутными сонными глазами.
– Мам, водички.
Принесла. Он попил, отвернулся к стене и через минуту засопел.
Я стояла над его кроваткой и держала стакан. В коридоре тренькнул телефон. Сообщение.
Громов: «буду поздно не жди»
Без точки. Без запятой. Как и всегда.
Раньше я бы ответила «ок» или «купи молока». А сейчас я посмотрела на экран, на эти четыре слова, и поставила телефон на полку.
Пошла на кухню. Поставила чайник. Достала кружку, ту самую, рыжую, с отколотой ручкой. Женька подарила три года назад на день рождения.
«Ритуль, она как ты, – сказала тогда Женька. – С дефектом, но обаятельная».
Чайник щёлкнул. Я налила кипяток и села за стол.
Чай остыл, а я всё сидела. Ладони грели кружку, кружка уже не грела ладони.
Сама попросила. Сама.