Пеку пирог. Стараюсь, рецепт новый нашла. Румяный, пышный, с яблоками. Ставлю на стол, жду.
Галина Петровна пробует. Жуёт. Улыбается.
— Вкусно, Оленька. Но у Леночки тесто понежнее получается. Она там какой-то секретик знает...
Леночка — это золовка. Жена... нет, извините. Дочь свекрови. Сестра моего мужа. Идеальная Леночка. Которая всё делает лучше меня. Семь лет подряд.
Мне 41, зовут Ольга. Живу в Калуге. Замужем за Димой 9 лет, сыну 7. Работаю в поликлинике на регистратуре. Жизнь обычная, спокойная. Была бы, если бы не Галина Петровна.
Она не злая. Вот в чём фокус. Она не кричит, не скандалит, не выживает из квартиры. Она улыбается. И сравнивает.
Купила платье. Галина Петровна оценивает:
— Симпатичное! Но на Леночке такой фасон лучше сидит, у неё талия другая.
Сделала маникюр. Сама, дома, старалась два часа.
— Аккуратненько. У Лены, правда, посложнее рисунки, она в салон ходит.
Даже когда Мишка принёс пятёрку за диктант. Я радуюсь, а свекровь:
— Молодец! Леночкина Аришка, правда, уже в музыкалку ходит и английский учит...
Семь лет. Каждую неделю. По чуть-чуть, по капельке. Как вода на камень.
Я Диме говорила. Он отмахивался:
— Да мама не со зла. Она просто так общается. Не обращай внимания.
Не обращай внимания. Легко сказать. А я после каждого визита свекрови стояла в ванной, смотрела на себя и думала: может, правда? Может, я хуже?
Пирог хуже. Платье хуже. Ребёнок хуже. Я хуже.
Это как ржавчина. Не сразу видно. Но разъедает потихоньку, пока однажды не обнаруживаешь дырку на том месте, где раньше была уверенность в себе.
А потом был день рождения Мишки. Семь лет. Я готовила два дня. Торт сама, три коржа, крем, фигурки из мастики. Дима надул шарики, повесили гирлянду. Мишка бегал счастливый.
Пришла Галина Петровна. Посмотрела на торт. Улыбнулась этой своей улыбочкой.
— Красиво, Оля! Но Леночка на Аришкин день рождения заказывала у кондитера, трёхъярусный, с фотопечатью...
И тут Мишка. Мой семилетний Мишка. Подошёл к бабушке и сказал:
— Баб, а мне мамин торт нравится. Он вкусный. И мама его сама сделала. Своими руками.
Тишина.
У меня в глазах защипало. Я прям чувствовала, как горло перехватило, дышать не могу.
Галина Петровна открыла рот. Закрыла. Потом засмеялась:
— Ну конечно, конечно, мамин самый лучший!
Но это был не конец. Это был мой конец терпению.
Вечером, когда гости ушли, я сказала Диме:
— Завтра поговорю с твоей мамой. Одна. Спокойно. Если хочешь сохранить семью, не вмешивайся.
Он посмотрел на меня. Видимо, что-то понял. Кивнул.
Я говорила с ней сорок минут. Без криков. Без слёз. Я просто объяснила: каждое сравнение с Леной убивает во мне что-то маленькое. И за семь лет набралось прилично мёртвого.
Знаете что она ответила? «Я думала, тебе это помогает стараться лучше.»
Вот так. Она реально считала, что делает мне одолжение. Подстёгивает. Мотивирует.
А на самом деле... знаете, есть такая штука в психологии. Когда мать теряет своё — молодость, красоту, силу — она цепляется за дочь. Дочь становится её продолжением, её гордостью. А невестка — чужая. Конкурентка. Та, что забрала сына. И сравнение — это не про Лену. Это про страх, что она, Галина Петровна, больше никому не нужна.
Мы не стали подругами. Не буду врать. Но сравнения прекратились. Почти. Иногда проскакивает, но я теперь спокойно говорю: «Галина Петровна, мы договаривались.» И она осекается.
А пироги мои Мишка по-прежнему любит больше всех. И мне этого достаточно.