Часть четвёртая.
Утро в берлоге
Гарольд проснулся оттого, что кто-то тёплый и мокрый ткнулся носом ему в щёку. Он открыл глаза и увидел прямо перед собой морду Малыша. Медвежонок стоял на задних лапах, опираясь передними о край его лежанки, и с любопытством разглядывал спящего рыцаря. Дыхание у медвежонка было… специфическим. Пахло мёдом, сеном и, кажется, вчерашним кренделем.
- Уф, - сказал Малыш, видимо, решив, что Гарольд уже достаточно проснулся для общения.
- Уф, - ответил Гарольд, протирая глаза.
Он сел, огляделся. Берлога была залита мягким утренним светом, пробивающимся сквозь расщелину в скале. В печи догорали угли, распространяя тепло и запах дымка. Большой медведь - «дядя Миша», как звал его Вилли - спал на своём каменном ложе, свернувшись калачиком, и храпел так, что стены вибрировали. Рядом с ним, пристроившись на мягкой шкуре, спал Вилли, укрытый медвежьей лапой, как одеялом. Во сне мальчик улыбался.
Гарольд выбрался из своего импровизированного ложа (куча сена, прикрытая старой циновкой), потянулся, хрустнул шеей и почувствовал, что левая рука, слава всем богам, почти не болит. То ли медвежий мёд подействовал, то ли просто отдохнул.
- Уф, - повторил Малыш, тыкаясь носом в его ладонь.
- Доброе утро, - сказал Гарольд, почесал медвежонка за ухом и подумал, что это, наверное, самый необычный ночлег в его жизни.
Пробуждение и возвращение
Вилли проснулся следом, сел, растрёпанный, счастливый, и сразу начал щебетать:
- А мы сегодня пойдём? А Малыш с нами? А мама не будет ругаться? А мёд мы возьмём? Дядя Миша сказал, что можно!
Большой медведь, разбуженный этим щебетанием, открыл один глаз, потом другой, зевнул так, что показал все свои впечатляющие клыки, и не спеша поднялся.
- Утро, - констатировал он голосом, похожим на скрип старого дуба. - Значит, пора.
Он подошёл к полке, взял глиняный горшок, доверху наполненный янтарным, густым мёдом, и протянул Гарольду.
- Передай мамке мальчугана, - сказал он. - Скажи, что это… ну, извинение за беспокойство. И за то, что сына задержали. Мы не со зла, сами понимаете.
- Понимаю, - кивнул Гарольд, принимая горшок. Горшок был тяжёлый, и Гарольд с непривычки переложил его в левую руку - правая была занята. Левая, к его удивлению, выдержала. - Я передам. И постараюсь, чтобы никто не узнал о… ну, о ваших особенностях.
Медведь кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то вроде благодарности.
- А Малыш? - спросил Вилли, глядя на медвежонка, который уже обхватил его ногу и не собирался отпускать.
- Малыш остаётся, - твёрдо сказал медведь. - Ему ещё расти и расти. А ты, Вилли, приходи. Когда мама разрешит. Только не пропадай на два дня, ладно? А то сыщиков присылать будут.
Медвежонок жалобно засопел, но отпустил ногу мальчика. Вилли присел, обнял его, что-то прошептал на ухо, и медвежонок, кажется, немного успокоился.
- Пойдём, - сказал Гарольд, беря Вилли за руку. - Мама ждёт.
Они вышли из берлоги. Утро в лесу было свежим, роса блестела на траве, птицы заливались на все голоса. Вилли шёл бодро, то и дело оглядываясь на вход в пещеру, откуда доносилось грустное «уф-уф-уф».
- Он придёт, - сказал Гарольд, чтобы утешить мальчика. - Когда подрастёт. А ты будешь к ним приходить. Только с маминого разрешения.
- А вы придёте?
- Ну, если будет дело, - уклончиво ответил Гарольд. - Я же сыщик. Может, у меня будет дело в этих краях.
Они вышли на знакомую тропинку, и Гарольд вздохнул с облегчением. Наконец-то он может вернуться в город.
В городе их встретили как героев. Ну, по крайней мере, как долгожданных гостей. Едва Гарольд и Вилли показались на улице Мокрых Котов (название улицы, кстати, в этот раз не оправдало себя - котов на ней не было, только взволнованные люди), как из дома выбежала тётя Гертруда.
Она бежала, путаясь в юбках, и Гарольд подумал, что если бы он не держал горшок с мёдом, то непременно бы схватился за сердце от такого зрелища.
- Вилли! - закричала она. - Вилли, сыночек!
Мальчик вырвал руку из ладони Гарольда и бросился к матери. Они столкнулись на середине улицы, и Гертруда, подхватив сына, закружилась с ним, не обращая внимания на то, что у неё слетел платок, а из корзинки, которую она держала в руке, высыпались какие-то травы.
- Мама, мама, не плачь! - приговаривал Вилли, вытирая слёзы с её щёк. - Я же записку оставил! Я с другом был! Он хороший!
- Друг, говоришь? - Гертруда наконец отпустила сына, оглядела его с ног до головы, заметила разодранную коленку, чумазое лицо, отсутствие одного башмачка и… улыбнулась. Сквозь слёзы, но улыбнулась. - Живой. Целый. И даже счастливый. Ну, друг так друг.
Она подняла глаза на Гарольда, который стоял в сторонке, переминаясь с ноги на ногу и не зная, куда девать горшок с мёдом.
- Сэр Гарольд, - сказала она, подходя к нему. - Я… я даже не знаю, как вас благодарить. Вы нашли моего сына. Вы…
- Пустяки, - сказал Гарольд, чувствуя, что краснеет. - Это моя работа. И, кстати, вот, - он протянул горшок. - Это от… ну, от того, с кем он был. Сказал, что это извинение за беспокойство.
Гертруда взяла горшок, заглянула внутрь, понюхала и ахнула:
- Мёд-то какой! Чистый, янтарный! Такой мёд только в лесу у пчёл диких можно взять. А кто ж его дал-то?
- Э-э-э, - замялся Гарольд. - Лесник один. Старый. Он его в лесу нашёл. Сказал, что мальчику полезно.
- Лесник? - Гертруда посмотрела на него с подозрением, но, видимо, решила не углубляться. - Ладно, спасибо и леснику. А вы, сэр Гарольд, заходите в дом. Я пирогов напекла, чай поставлю. Вы, небось, всю ночь в лесу были, замёрзли, проголодались…
- Спасибо, но я, пожалуй, сначала к Амалии зайду, - сказал Гарольд, пятясь. - Она же волнуется. Я ей расскажу, что всё в порядке. А потом… может, зайду. Если позволите.
- Заходите, обязательно! - крикнула Гертруда ему вслед. - И Амалию приводите!
Встреча
Амалия ждала его на крыльце с того самого момента, как рассвело. Она сидела на верхней ступеньке, обхватив колени руками, и смотрела на улицу, ведущую к лесу. Рядом с ней стояла кружка с давно остывшим чаем и лежал вышитый платочек - тот самый, с двумя незабудками, который она нервно теребила в пальцах, распуская и снова заплетая бахрому.
Когда на улице показалась знакомая фигура в дорожной куртке (доспехи Гарольд оставил у Гертруды, чтобы не тащить лишний груз), Амалия вскочила так резво, что чуть не слетела с крыльца. Сердце её сначала ухнуло вниз, потом подпрыгнуло куда-то к горлу, и она, не помня себя, сбежала по ступенькам, но на полпути вдруг остановилась.
А если он пришёл без Вилли? Если плохие новости? Если…
Гарольд тоже остановился, заметив её замешательство. Он стоял на середине улицы, чумазый, с прилипшими ко лбу волосами, в рубахе, которая явно была ему маловата (откуда она взялась - загадка), и с пустыми руками (горшок он отдал Гертруде). Всё это выглядело так нелепо, что Амалия, несмотря на тревогу, едва сдержала улыбку.
- Он у мамы, - сказал Гарольд, поняв её молчание правильно. - Живой. Здоровый. Немного чумазый, без одного башмачка, но в остальном - лучше не бывает.
Амалия выдохнула. Выдохнула так, будто весь воздух, который она копила в себе со вчерашнего дня, наконец вырвался наружу. Ноги её подкосились, и она присела прямо на траву, не дойдя до крыльца.
- Живой, - повторила она, глядя на Гарольда снизу вверх. - Точно?
- Точно, - Гарольд подошёл, протянул ей свободную руку, помогая встать. - Я сам его видел. Спал он, правда, под медвежьей лапой, но это, знаешь, тёплая лапа. И удобная. Он даже не хотел уходить.
- Под медвежьей лапой? - Амалия вцепилась в его руку, но не для того, чтобы встать, а чтобы не упасть снова. - То есть медведь был? Настоящий?
- Настоящий, - кивнул Гарольд, помогая ей подняться. - И даже очень. Но это долгая история. Давай зайдём, я тебе всё расскажу, а ты меня покормишь. Я, кажется, со вчерашнего дня ничего не ел, кроме медвежьего мёда и пары кренделей, которые Вилли не успел съесть.
Амалия наконец встала, отряхнула юбку и, не отпуская его руки, повела в дом.
- Идём. Я суп согрела. И хлеб свежий есть. И пирог с капустой, тётя Гертруда приносила, пока ты искал… - она вдруг запнулась, вспомнив. - Бабушка с дедушкой! Они же до сих пор не знают!
- Не знают, - подтвердил Гарольд. - Я собирался к ним сходить, но сначала хотел тебе сказать.
- А корзинка? - Амалия всплеснула руками. - Вилли же с корзинкой ушёл! Крендельки так и не дошли! Бабушка, наверное, уже десятый раз выходила на дорогу. А дедушка, наверное, в лес собрался, ищет…
Она отпустила руку Гарольда и заметалась по комнате, хватая то фартук, то платок, то корзину, которая стояла в углу пустая и ждала своего часа.
- Мы должны к ним сходить, - сказала она, решительно повязывая платок. - Прямо сейчас. Или нет, сначала ты поешь, а потом пойдём. Вместе. Я новые крендели куплю у пекаря, он ещё не закрылся. А ты пока расскажешь, что случилось. И как медведь, и почему Вилли под лапой спал, и вообще…
Она уже стояла в дверях, готовая бежать за кренделями, но Гарольд поймал её за руку.
- Подожди, - сказал он. - Я только что из леса, я чумазый, в чужой рубахе, и у меня нет ни горшка, ни корзины. Может, сначала я умоюсь? И переоденусь? И съем твой суп, который ты, наверное, уже четыре раза разогревала?
Амалия посмотрела на него, на свою корзину, и вдруг рассмеялась.
- Суп, - сказала она, - я разогревала четыре раза. А ты иди мойся. Я сейчас. Только крендели куплю и вернусь.
Она выбежала за дверь, но тут же вернулась, схватила со стола кошелёк и снова исчезла. Гарольд, оставшись один, оглядел комнату. На столе стояла тарелка с пирогом, накрытая чистым полотенцем, на плите тихонько булькал суп, а на подоконнике лежал вышитый платочек с двумя незабудками - тот самый, который Амалия подарила ему в прошлый раз. Видимо, она держала его здесь, на самом видном месте, чтобы смотреть и ждать.
Гарольд вздохнул, нашёл рукомойник и принялся отмывать руки от лесной земли, прилипших листьев и медвежьей шерсти, которая, оказывается, была везде - и в рукавах, и за воротником, и даже в волосах. Когда он уже заканчивал, в дверь влетела запыхавшаяся Амалия с корзинкой, полной свежих, ещё тёплых кренделей.
- Успела! - выдохнула она. - Пекарь как раз закрывался, но меня пустил. Сказал, что для такого дела и после закрытия можно.
Она поставила корзинку на стол, оглядела Гарольда, который, несмотря на умывание, выглядел всё так же чумазо, и покачала головой.
- Садись, ешь, - сказала она, усаживая его за стол и ставя перед ним тарелку дымящегося супа. - А я пока соберусь.
Гарольд набросился на суп с таким энтузиазмом, что Амалия, глядя на него, улыбнулась.
- Вкусно?
- М-м-м, - промычал Гарольд, не отрываясь от тарелки.
Амалия тем временем собирала вторую корзину - для бабушки. Туда пошли крендели, банка варенья, которую Гертруда передала ещё утром («Бабушка любит моё варенье»), и пара яблок. Когда Гарольд доел, она уже стояла в дверях, готовая идти.
- Готов? - спросила она.
- Готов, - сказал Гарольд, вставая. - Только давай я корзину понесу. Ты и так уже всё собрала.
- Нет, - Амалия решительно взяла корзину в руки. - Ты нёс мёд от самого леса. Теперь моя очередь.
Она подхватила его под руку (свободную, ту, которая не держала корзину), и они вышли на улицу. Солнце уже было в зените, освещая крыши Бургштадта яркими золотистыми тонами. Где-то вдалеке звонили колокола, и этот звон, чистый, успокаивающий, казалось, разливался по всему городу, смывая тревогу последних дней.
- Рассказывай, - сказала Амалия, когда они свернули на тропинку, ведущую к лесу. - Про медведя. И про то, как ты его нашёл. И почему Вилли под лапой спал. Всё-всё.
Гарольд вздохнул, собираясь с мыслями, и начал рассказ. Про следы, про мельницу, про записку на кренделе, про медвежью берлогу и про сказку, которую рассказывают маленьким медвежатам перед сном. Амалия слушала, раскрыв рот, и только иногда вставляла:
- Не может быть! А он правда говорил? И Вилли не испугался? А ты? А медвежонок? А сказку расскажи!
И Гарольд рассказывал. Про Кренделька, который от бабушки ушёл и от дедушки ушёл, а встретил медведя - и тут сказка кончилась не так, как в городе, а по-медвежьи. Амалия смеялась, прижимаясь к его плечу, и в лесу становилось теплее, будто от её смеха исходило тепло.
Опять у бабушки
В гости к бабушке и дедушке они пришли уже ближе к вечеру. Бабушка, увидев их, сначала всплеснула руками, потом заплакала, потом принялась обнимать Амалию и благодарить Гарольда. Дед вынес из погреба бутыль наливки и налил по маленькой рюмке «для сугреву». Они просидели в домике часа два, пока Гарольд (без говорящего медведя, разумеется) рассказывал, как шёл по следам, как нашёл записку и как Вилли, оказывается, сам решил остаться с медведями, потому что медвежонок был грустный.
- Ну и наказание, - вздыхала бабушка, вытирая слёзы. - А мы-то места себе не находили. А он, значит, с медведями мёд ел.
- Зато теперь у Вилли есть друг, - сказала Амалия, поглядывая на Гарольда. - И мёд настоящий, лесной.
Бабушка кивнула, задумалась, потом достала с полки банку варенья и сунула её в корзину, которую Амалия принесла.
- Передай матери, - сказала она. - И скажи, чтобы Вилли в следующий раз не пропадал без спросу. А медведей пусть не боится, но держится от них подальше. Всё же зверь, хоть и добрый.
Гарольд промолчал. Он подумал, что медведь, пожалуй, был добрее многих людей, которых он встречал в своей практике. Но вслух этого говорить не стал.
Замечательный вечер
Они возвращались в город уже в сумерках. Неспешно. Держась за руки. Солнце садилось за лес, небо над головой стало розовым, потом золотым, и эти цвета отражались в лужах на дороге. Маленькие зеркала, в которых можно было разглядеть всё, что осталось позади: тревогу, поиски, медвежью берлогу и счастливого Вилли. Он, наверное, уже рассказывал маме про своего нового друга.
Гарольд чувствовал странное, давно забытое спокойствие. Не то чтобы он привык к постоянным приключениям — каждое выматывало и заставляло сердце биться чаще, чем хотелось бы. Но сейчас, когда всё закончилось, когда мальчик дома, а медведи остались в своём лесу, он ощущал не просто усталость, а какую-то глубокую, уютную удовлетворённость. Будто сделал что-то по-настоящему правильное.
— Знаешь, — сказала Амалия, когда они вышли из леса на дорогу к Бургштадту, — а я ведь боялась. Не просто так, а по-настоящему. Сидела на крыльце, смотрела на улицу и думала: а вдруг ты не вернёшься? Вдруг что-то случится? Вдруг Вилли не найдут, и ты будешь искать его ещё день, два, неделю? А потом вдруг подумала: нет, он найдёт. Обязательно.
— Это ты меня так вдохновляла? — улыбнулся Гарольд.
— Наверное. — Амалия тоже улыбнулась, но виновато. — Я всё время твой платочек держала в руках. Тот, с незабудками. Представляешь, вышивала его, думала: вот приедет рыцарь, я ему подарю, и он будет носить на счастье. А потом он уехал, а я осталась. И всё думала: а вдруг он не вернётся? А вдруг ему там понравится больше, чем здесь? А вдруг встретит кого-то другого?
— И кого же? — спросил Гарольд. Сердце ёкнуло.
— Ну, не знаю. — Амалия пожала плечами. — Графиню какую-нибудь. Или цыганку. Говорят, цыганки очень красивые.
— Красивые, — согласился Гарольд. — Но я, знаешь ли, предпочитаю тех, кто вышивает платочки с незабудками и ждёт на крыльце.
Амалия покраснела, опустила голову. Шли молча, но молчание было тёплым, уютным, как одеяло в зимний вечер. Гарольд смотрел на дорогу, на тени, которые тянулись от деревьев, на первые звёзды, и думал: не так уж часто выпадают такие вечера. Когда всё позади, всё хорошо, и можно просто идти, никуда не спеша, рядом с человеком, который держит тебя за руку.
— Амалия, — сказал он, когда впереди показались первые огни Бургштадта. — А что, если… если я приглашу тебя погостить у нас в Порто-Фуфеле? Когда у тебя будет отпуск от работы. Ну, или просто свободные дни. Хотя бы на несколько. Посмотришь наше бюро, познакомишься с Брунхильдой, с Белком. Брыкуна, правда, ты уже знаешь, но он вредный, так что знакомство с ним не в счёт.
Амалия остановилась, посмотрела на него так, будто он предложил ей не просто погостить, а отправиться на Луну.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. — Гарольд кивнул. — У нас там, конечно, не Бургштадт. Крендели не такие вкусные, и фонтан не из пива бьёт. Зато есть трактир «У Пьяной Медузы», где Грета готовит такие колбаски, что пальчики оближешь. И типография под окном — иногда грохочет, но привыкаешь быстро. И Брунхильда… она, конечно, грозная, но добрая. Если ты ей понравишься, будет тебя защищать. А Белок вообще душа-хомяк, он со всеми дружит.
— А ты? — спросила Амалия. В голосе прозвучало что-то, от чего Гарольд почувствовал, как к щекам приливает тепло.
— Я? — Он замялся. — Ну, я тоже буду рад. Очень. Поэтому и приглашаю.
Амалия снова опустила голову, но теперь Гарольд видел, что она улыбается. Так, как улыбаются люди, когда получают самый лучший подарок в жизни.
— У меня через месяц отпуск, — сказала она тихо. — Целых две недели. Я всегда хотела посмотреть Порто-Фуфель. Говорят, там паровые машины такие, что днём с огнём не сыщешь. И ещё там живут самые лучшие сыщики в мире.
— Самые лучшие, — подтвердил Гарольд. Улыбка сама расползалась по лицу. — Значит, договорились?
— Договорились. — Амалия взяла его под руку. — Через месяц.
Они подошли к её дому, когда совсем стемнело. На крыльце горел фонарь, и в его свете Амалия казалась особенно красивой: волосы выбились из-под платка, щёки раскраснелись на ветру, а в глазах отражались звёзды.
— Спасибо тебе, — сказала она, останавливаясь у двери. — За Вилли. И за приглашение.
— Спасибо, что ждала, — ответил Гарольд.
Они постояли ещё немного, держась за руки, и потом Амалия быстро, будто боясь передумать, привстала на цыпочки и поцеловала его в щёку.
— До завтра, — сказала она и скрылась за дверью.
Гарольд остался на крыльце один. На щеке горело тепло, и, казалось, оно не остынет уже никогда.
— До завтра, — прошептал он и, насвистывая какую-то весёлую мелодию, направился к дому Гертруды, где его ждал Брыкун.
Путь домой
Утром Гарольд распрощался с Амалией у городских ворот. Она стояла, прижимая к груди корзинку с дорожными припасами (бабушка, узнав, что сыщик едет домой, передала ему целый куль с пирогами, вареньем и вязаными носками «на всякий случай») и смотрела на него так, будто он уезжал на войну, а не в соседний город.
— Через месяц, — сказал он, уже сидя в седле. — Я напишу, когда будет готова комната.
— Я буду ждать, — ответила Амалия. — И платочек не потеряй.
— Не потеряю. — Гарольд похлопал себя по груди, где под курткой лежал тот самый платочек. — Береги себя.
— И ты.
Брыкун, который всё это время стоял с видом человека (вернее, коня), знающего, что сейчас его опять заставят работать, но готового потерпеть ради сахара, наконец фыркнул и двинулся с места. Гарольд обернулся, помахал рукой, и Амалия, стоявшая у ворот, помахала в ответ.
Дорога до Порто-Фуфеля была долгой, но Гарольд её почти не заметил. Он ехал и думал. Через месяц у Амалии отпуск. Она приедет и, возможно, задержится не на несколько дней, а на большее. В бюро станет тесновато, но он придумает, как её разместить. Брунхильда, наверное, будет ворчать, но потом привыкнет. Белку, скорее всего, понравится новая гостья — она же вышивает, а хомяки любят красивые вещи. Брыкун, наверное, снова будет требовать сахар, но Амалия, кажется, умеет находить общий язык с животными. И, может быть, он сам возьмёт отгул. Впервые за всё время, что существует бюро. Недельку-другую. Покатает Амалию по городу, покажет трактир Греты, Филармонию, где сейчас нет Лилоэль, но когда-нибудь обязательно будет концерт. Сводит на ту самую ярмарку, где когда-то разоблачал медведей. Расскажет все свои истории. И, может быть, она останется. Насовсем.
Он ехал и улыбался. Брыкун, чувствуя, что хозяин в хорошем настроении, перестал пытаться укусить его за рукав и даже позволил себя погладить, когда они остановились на привал. Гарольд нашёл в кульке яблоко, поделился с конём, и они двинулись дальше.
К вечеру следующего дня вдали показались знакомые башни Порто-Фуфеля. Город встречал его запахом типографской краски, жареного лука и, кажется, свежего хлеба. Гарольд въехал в ворота, миновал центральную площадь, где фонтан по-прежнему не бил пивом — был будний день, — и свернул на улицу, где стоял их дом.
Эпилог. Бюро «Рога и Копыта». Вечер того же дня.
Гарольд привязал Брыкуна у коновязи (конь сразу же сунул морду в подоконник, проверяя, не забыл ли кто газету), забрал куль с бабушкиными гостинцами и вошёл в бюро.
Внутри было тепло, пахло воском, которым натирали мебель, и, как ни странно, свежей выпечкой. Брунхильда сидела на подоконнике, положив ноги на табуретку, и чистила топоры. На плече у неё, свернувшись калачиком, дремал Белок. Во сне он подёргивал лапой — наверное, снилось что-то приятное.
— А, явился, — сказала Брунхильда, не отрываясь от работы. — Живой?
— Живой. — Гарольд поставил куль на стол. — И даже с гостинцами. Бабушка передала.
— Это какая бабушка? Та, из леса?
— Та самая. И ещё тётя Гертруда. И Амалия.
При имени Амалии Брунхильда подняла голову и посмотрела на него с выражением, в котором читалось и любопытство, и некоторая доля ехидства.
— Амалия, значит, — протянула она. — Ну-ну. А мы тут без тебя, между прочим, тоже дела делали. Белок, расскажи.
Хомяк, услышав своё имя, проснулся, зевнул, показав маленький розовый язычок, и выпрямился на плече.
— А, ты вернулся, — сказал он, протирая глаза. — А мы тут одного клиента обработали. Представляешь, приходит гном, весь в муке, и говорит: «У меня пропала любимая кружка. Такая, с портретом короля гномов. Я её на работе забыл, а когда вернулся — нету». Мы с Брунхильдой пошли на мельницу, осмотрели всё, а кружка-то нашлась! В мешке с мукой лежала, перемолотая. Гном сначала расстроился, а потом мы ему сказали, что из этой муки можно испечь хлеб с портретом короля. Он обрадовался, заказал у пекаря специальную форму и теперь печёт хлеб с королевским профилем.
— Вкусный хлеб, между прочим, — добавила Брунхильда. — Я пробовала.
— А ещё, — продолжал Белок, — мы нашли пропавшую шляпу одного эльфа. Она закатилась под кровать, а он искал её три дня. Сказал, что в ней хранил важные документы. А в ней лежал список покупок на неделю и прошлогодний календарь.
— Важные документы, — хмыкнул Гарольд. — Ну, вы молодцы.
Он сел в своё раскладное кресло (то жалобно скрипнуло, но выдержало), вытянул ноги и вдруг понял, как же он соскучился по этому месту. По запаху воска, по знакомому скрипу, по Брунхильде с её топорами, по Белку, который даже во сне продолжал что-то бормотать. По Брыкуну, который уже успел стащить чью-то забытую на подоконнике газету и теперь с хрустом её пережёвывал.
— А что у тебя? — спросила Брунхильда, кивая на куль. — Рассказывай. Только без этих твоих… «медведей говорящих». Я в такое не верю.
Гарольд усмехнулся. Вытащил из куля пирог, отломил кусок, протянул Брунхильде, потом ещё один — Белку.
— А про медведя я всё равно расскажу, — сказал он, жуя. — Потому что это была лучшая история в моей жизни. Ну, почти лучшая.
— А какая лучшая? — полюбопытствовал Белок, устраиваясь поудобнее на плече у Брунхильды.
Гарольд помолчал, глядя в окно, где уже зажигались первые фонари. Потом достал из-за пазухи вышитый платочек, аккуратно развернул, разглядывая две незабудки.
— Лучшая, — сказал он, — ещё впереди.
Брунхильда хмыкнула, но ничего не сказала. Белок, который благодаря своей брошке отлично чувствовал, когда кто-то говорит правду, только кивнул и снова свернулся калачиком.
— Через месяц, — добавил Гарольд, пряча платочек обратно, — у нас будут гости. Амалия приедет. На две недели. Если вы не против.
— Против? — Брунхильда притворилась, что задумалась. — Ну, не знаю. У нас тут, знаешь ли, режим. Бумажки, дела, клиенты. А тут какая-то девушка с вышивками…
— Я думаю, она нам поможет, — сказал Гарольд. — Вышивкой стены украсит. И с клиентами будет разговаривать. Она умеет.
— Умеет? — переспросила Брунхильда.
— Умеет, — твёрдо сказал Гарольд. — Она даже с медведями умеет разговаривать. Ну, почти.
— Ладно, — сдалась Брунхильда. — Пусть приезжает. Только предупреди, чтобы с собой сахар привозила. Для Брыкуна. А то он уже третью газету сегодня съел.
— Скажу, — кивнул Гарольд.
За окном смеркалось. Из типографии доносился привычный грохот печатного станка. Где-то в городе заиграла шарманка, и мелодия её, весёлая, незатейливая, вплеталась в вечерний шум. А в бюро было тепло, пахло пирогами, и все трое — рыцарь без страха и упрёка, женщина-варвар с тремя топорами и говорящий хомяк в брошке — сидели в тишине и слушали, как за окном город готовится ко сну.
— Хорошая работа, — сказал Гарольд, откидываясь на спинку кресла. — Просто отличная.
— А что там дальше? — спросил Белок, уже засыпая.
— А дальше, — сказал Гарольд, закрывая глаза, — дальше будет новая история. Но это уже завтра.
Он улыбнулся и представил, как через месяц в это же кресло сядет Амалия, и они будут пить чай с бабушкиными пирогами, и она будет рассказывать о своих платочках, а он — о своих приключениях. И, может быть, она останется. Насовсем.
— Завтра, — прошептал он и провалился в сон.
КОНЕЦ ЧЕТВЁРТОЙ ИСТОРИИ