Часть третья.
Тропа следопыта на любительском уровне
Тропинка была узкая, петляла между деревьями, местами исчезала в зарослях папоротника, местами выходила на открытые поляны, где солнце пробивалось сквозь кроны и рисовало на земле золотистые круги. Гарольд шёл медленно, вглядываясь в землю, и пытался вспомнить всё, что когда-либо слышал о следах.
- Ну, следы, - бормотал он себе под нос, наклоняясь над очередным пятном. - Это, наверное, птица. Или белка. А это? - он присел на корточки перед отпечатком, который показался ему подозрительно большим. - Это явно не белка. Может, собака? Или волк? Или…
Он провёл пальцем по краю отпечатка, прикидывая размер. Потом посмотрел на свои сапоги, потом на след.
- В два раза меньше моей ноги. И когти. Это собака. Или лиса. Не медведь.
Он записал в блокнот: «Следы собаки или лисы, вчерашние, идут по тропе». Потом, подумав, добавил: «Наверное».
Дальше было больше. Он нашёл отпечаток, который сначала принял за детский, но, приглядевшись, понял, что это всего лишь корень, торчащий из земли, хитро изогнутый и присыпанный листьями. Чуть не споткнулся о другой корень, который в сумерках можно было принять за змею. Дважды наклонялся за обрывками бумаги, которые оказывались прошлогодними листьями, и один раз за кусок синей ткани, который оказался обрывком старой накидки, зацепившейся за ветку.
- Синий, - сказал он, разглядывая тряпку. - Но шапочка у Вилли синяя, и шортики. Может, это его?
Он понюхал тряпку. Пахло сыростью и грибами. Гарольд сунул находку в карман - пусть Амалия потом посмотрит, может, узнает.
Он уже начал терять надежду, когда тропинка вывела его к небольшой поляне, где земля была влажной и мягкой. Здесь следов было больше - и человеческих, и звериных. И среди них Гарольд увидел то, от чего у него похолодело внутри.
Отпечаток. Огромный. Размером с его голову. С глубокими вмятинами от когтей. Свежий - края ещё не осыпались, трава вокруг примята.
- Это… это же медведь, - прошептал он, чувствуя, как по спине пробежал холодок. - И совсем недавно.
Он присел, чтобы рассмотреть след получше. Да, сомнений не было: медведь. И крупный. И шёл он по той же тропе, что и Гарольд. В ту же сторону.
- Ну, - сказал он себе, стараясь не паниковать. - Медведи в лесу - дело обычное. Может, он просто мимо шёл. К Вилли это не относится. Может.
Он сделал глубокий вдох, записал в блокнот: «Медведь. Крупный. Свежий след. Идёт в сторону мельницы» - и двинулся дальше, теперь уже с удвоенной осторожностью, то и дело поглядывая по сторонам и держа руку на мече.
Дорога к мельнице
Чем ближе он подходил к мельнице, тем лес становился гуще, темнее. Старые ели смыкали кроны, пропуская лишь редкие лучи света, пахло прелыми листьями и тиной. Где-то вдалеке стучал дятел, и этот звук казался неестественно громким в лесной тишине.
Гарольд нашёл ещё несколько следов: человеческие, детские, но все старые, перепутанные, и понять, были ли они оставлены Вилли или другими детьми, было невозможно. Он прикинул размер: следы были маленькие, но не такие уж крошечные. Может, семилетний мальчик? А может, и девочка. Или просто маленький взрослый. Он вздохнул и снова записал в блокнот: «Следы детей. Старые. Требуется эксперт».
Тропинка вывела его на опушку, и там, впереди, среди деревьев, показалась старая мельница.
Она стояла на берегу небольшого ручья, почти развалившаяся. Крыша местами провалилась, стены покосились, колесо, когда-то огромное, деревянное, теперь напоминало скелет доисторического животного - спицы торчали во все стороны, покрытые мхом и лишайником. Вокруг мельницы росла высокая крапива и лопухи, а у самого входа темнел проём двери, похожий на чёрную пасть.
Гарольд остановился на опушке, оглядываясь. Медвежьи следы обрывались у кустов в десяти шагах от входа, потом, видимо, зверь свернул к ручью. Человеческие следы были старые, и среди них Гарольд не мог различить ничего, что походило бы на следы семилетнего мальчика. Но Вилли мог быть внутри. Или где-то рядом.
Он подошёл ближе, стараясь ступать бесшумно. Мельница выглядела заброшенной, но что-то в ней было такое… живое. Может, просто игра света? Или ветер шевелил ветки, создавая тени?
Гарольд прислушался. Тишина. Только ручей журчит где-то сбоку.
Он обошёл мельницу кругом. С задней стороны, у самого ручья, был ещё один вход, поменьше, заросший крапивой. Здесь же, у воды, он заметил что-то синее. Маленькое, яркое, зацепившееся за корягу.
Гарольд подошёл, нагнулся. Это был лоскуток ткани. Синий. Такой же, как тот, что он нашёл на тропе. И рядом, в траве, валялся маленький башмачок. Детский. Сбитый, грязный, но явно недавно потерянный.
- Вилли, - прошептал Гарольд, поднимая башмачок. Сердце забилось быстрее.
Он огляделся. Дверь в мельницу была приоткрыта. Из темноты тянуло сыростью и, как показалось Гарольду, чем-то ещё - запахом, который он не мог определить. Может, это просто старый, гнилой лес. А может…
Он сунул башмачок в карман, рядом с синей тряпкой, и, вытащив меч из ножен, осторожно направился к входу.
Внутри мельницы
Гарольд ещё раз оглядел тёмный проём, сжал рукоять меча (левая рука всё же слегка ныла, но он старался не обращать внимания) и шагнул внутрь.
Первое, что ударило в нос - запах сырости, гнилого дерева, застоявшейся воды и ещё чего-то, что можно было бы назвать «запахом времени». Здесь явно не ступала нога человека… ну, может, очень давно, но точно не в последние дни. Пол под ногами был усыпан трухой, старыми листьями и обломками досок. Каждый шаг отдавался глухим скрипом, который в тишине казался неестественно громким.
Гарольд вытащил из кармана маленький фонарик (подарок Лилоэль перед отъездом - кристалл, вставленный в медную трубку, работал безотказно) и направил луч света вглубь помещения.
Мельница внутри оказалась просторнее, чем казалась снаружи. Посередине возвышался остов жерновов - огромные каменные круги, намертво вросшие в пол. От них тянулись вверх валы и шестерни, когда-то соединённые с водяным колесом, а теперь висящие под потолком, как скелеты неведомых зверей. Вдоль стен стояли полки с остатками мешков - от них остались только лохмотья. Лестница на второй этаж обвалилась, и единственным напоминанием о том, что там когда-то была жизнь, торчали из стены обломки ступеней.
Гарольд прошёлся по периметру, освещая каждый угол. Следы? Да, были. Мышиные, крысиные, чьи-то ещё - мелкие, быстрые. Человеческих - ни одного. Ни детских, ни взрослых. Пыль лежала ровным слоем, нигде не потревоженная. Паутина свисала с потолка такими густыми прядями, что казалось, будто кто-то специально украшал мельницу к празднику, да так и бросил.
- Пусто, - сказал он вслух, и голос прозвучал глухо, будто стены не хотели его слушать. - Здесь никого не было. По крайней мере, в последнее время.
Он проверил заднюю стену, где должен был быть выход к ручью. Там действительно обнаружилась дверь, но она была заколочена изнутри - доски прибиты крест-накрест, причём так давно, что гвозди проржавели насквозь, а доски превратились в труху. Если бы кто-то пытался пройти через этот выход, он бы сломал дверь, а не отодвигал засов. Следов взлома не было.
- Значит, башмачок снаружи - не отсюда, - пробормотал Гарольд, чувствуя, как надежда медленно, но верно утекает. - Просто валялся. Или его туда бросили.
Он обошёл мельницу ещё раз, уже быстрее, стараясь не пропустить ничего. Ничего. Ни обрывка одежды, ни следа на пыли. Создавалось впечатление, что Вилли здесь вообще не было. Или был, но… не оставил следов. Но такое бывает только в сказках, а Гарольд в сказки верил с осторожностью - особенно после того, как одна из них (про говорящего хомяка) оказалась правдой.
Он вышел наружу, прищурился от яркого света и глубоко вздохнул. Лесной воздух показался ему чистым и почти сладким после затхлой духоты мельницы.
- Ладно, - сказал он себе. - Мельница - мимо. Значит, надо искать там, где есть зацепки.
Он достал блокнот, перелистал свои каракули. «Медведь. Крупный. Свежий след. Идёт в сторону мельницы». Это было всё, что у него было. Следы, которые он видел у опушки, обрывались в десяти шагах от входа. Тогда зверь свернул к ручью. Гарольд вспомнил, что не до конца проверил ту сторону - слишком увлёкся мельницей.
Он вернулся к тому месту, где впервые увидел медвежий след, и теперь, сбавив шаг, пошёл вдоль ручья, вглядываясь в землю.
По следу
Ручей здесь был неширокий, вода журчала по камням, местами разливаясь в небольшие заводи, заросшие кувшинками. Берега - илистые, мокрые, и на них отпечатывалось всё, что ступало на них за последние дни.
Медвежий след нашёлся быстро. Он был глубоким, чётким, и вёл от мельницы вдоль воды, постепенно удаляясь от неё в глубь леса. Гарольд шёл по нему, стараясь не терять из виду и одновременно осматривать окрестности.
Через сотню шагов след свернул к старой иве, склонившейся над ручьём. Корни её, похожие на щупальца, уходили в воду, а в развилке ствола, в полутора метрах от земли, чернело дупло. Гарольд задрал голову, пытаясь разглядеть, что там, но фонарик был уже не нужен - солнце пробивалось сквозь листву, и в дупле мелькнуло что-то белое. Он подошёл ближе, встал на корни, подтянулся (левая рука взвыла от боли, но он стиснул зубы) и заглянул внутрь.
Там лежал обрывок бумаги. Свёрнутый, измятый, но явно не природного происхождения. Гарольд вытащил его, развернул. Это был кусок обёртки - от кренделя. Судя по рисунку, тот самый, который пекли в Бургштадте. И на обёртке, детским, корявым почерком, было написано:
«Дядя медведь, не ешь меня, я тебе крендель отдам!»
Гарольд уставился на надпись, потом на дупло, потом на следы. Сердце забилось быстрее. Мальчик писал это. Вилли. Он был здесь. И он, судя по всему, встретил медведя. Но записка была написана не в панике - скорее, с какой-то детской смекалкой. «Дядя медведь» - значит, он не испугался, а решил… договориться?
Он перевернул бумажку. На другой стороне был рисунок - корявый, но узнаваемый: большой зверь, похожий на медведя, и маленький человечек рядом. А внизу приписка: «Мы пошли искать мёд».
Гарольд прислонился к стволу ивы, чувствуя, как голова идёт кругом. Вилли встретил медведя. И, судя по всему, не просто встретил, а… подружился? Или, по крайней мере, договорился. И они куда-то пошли вместе. Искать мёд.
- Это ж надо, - прошептал он, пряча бумажку в блокнот. - Ребёнок, медведь, мёд. Сказка какая-то.
Он посмотрел на следы. Медвежьи шли дальше по берегу, но теперь Гарольд заметил рядом с ними ещё одни - маленькие, детские. Вилли шёл рядом со зверем. Не убегал, не прятался - просто шёл, как спутник.
- И куда же вы пошли, дядя медведь? - спросил он сам себя и двинулся дальше, теперь уже с новым чувством: не тревоги, а… надежды? Или любопытства?
Следы петляли между деревьями, обходили валуны, пересекали ручей вброд (детские отпечатки были на камнях, Гарольд едва их разглядел), и наконец вывели к поляне, где росла старая, разлапистая липа. Липа цвела, и над ней гудели пчёлы. На ветках, высоко, виднелся огромный дупляной улей - чёрный, потёкший мёдом, а у корней дерева, на мху, лежала маленькая синяя шапочка.
Вот такая история
Гарольд подошёл, поднял шапочку. Та самая, которую связала тётя Гертруда. Она была влажной, пахла мёдом и лесом. Рядом валялась пустая корзина - та самая, с крендельками. Корзина была раздавлена, но внутри ещё оставалось несколько кренделей, примятых, но целых. А на одном из кренделей кто-то оставил записку, придавленную камнем:
«Мама, не волнуйся! Я нашёл друга. Мы пошли за мёдом. Скоро вернусь. Вилли».
Гарольд прочитал записку три раза, потом сел на пенёк и засмеялся. Нервно, облегчённо, но всё же засмеялся.
- Друга он нашёл, - сказал он, вытирая глаза. - Друга. С медведем. И пошли за мёдом. А люди волнуются, ищут, плачут. А он… он записки пишет.
Он спрятал шапочку и записку в карман, рядом с башмачком и синей тряпкой. Теперь у него были веские улики: мальчик жив, здоров, и, судя по всему, не пострадал. Но где он сейчас?
Следы уходили дальше, в глубь леса. Гарольд присел на корточки, чтобы рассмотреть их получше. Медвежьи отпечатки - крупные, тяжёлые, с глубокими вмятинами от когтей. Рядом с ними - маленькие детские, торопливые, местами скользящие, будто ребёнок то и дело останавливался, чтобы что-то рассмотреть или поднять. А рядом, совсем близко к большим медвежьим следам, виднелись ещё одни. Маленькие, круглые, с острыми коготками. Медвежьи. Но не взрослые. Медвежонок. Или, судя по размеру, совсем ещё малыш.
- И сколько же вас там? - пробормотал Гарольд, проводя пальцем по краю маленького отпечатка. - Мама-медведица? Или папа? И малыш. И Вилли с ними. Трое… вернее, четверо.
Он представил эту картину: мальчик, большой медведь и медвежонок, идущие по лесу вместе. Как в старой сказке, которую рассказывают детям перед сном. Только сказка эта происходила наяву, и Вилли был в ней главным героем.
Следы вели от липы дальше, углубляясь в чащу. Гарольд посмотрел на небо. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая облака в розовые и золотистые тона. Если он пойдёт дальше, то может не успеть вернуться засветло. А в лесу ночью, да ещё с медведями (пусть и дружелюбными, судя по записке) бродить не хотелось. С другой стороны, Вилли где-то там, и он не вернулся, значит, либо заблудился, либо решил заночевать в лесу. Или медведь привёл его к себе.
Гарольд почесал затылок, перебрал в уме варианты и принял решение.
- Ладно, Вилли, - сказал он, вставая и поправляя перевязь. - Иду искать твоего «друга». Надеюсь, он действительно друг, а не просто медведь с хорошим аппетитом.
Он двинулся дальше по следам, теперь уже с удвоенной осторожностью. В лесу темнело быстро. Тени между деревьями сгущались, превращая знакомые очертания в неясные, пугающие силуэты. Но Гарольд не сбавлял шага. Он знал: если он вернётся сейчас, то всю ночь будет думать о том, что мог бы найти мальчика сегодня. А завтра следы могут замести, потеряться, и всё придётся начинать заново.
Следы петляли между елями, обходили огромные валуны, поросшие мхом, пересекали ручей по камням (на одном из них Гарольд заметил свежий отпечаток маленькой босой ноги - Вилли, видимо, потерял башмачок ещё раньше), и наконец вывели к скале.
Скала была старой, поросшей лишайником, с расщелиной посередине, похожей на вход в пещеру. Следы вели прямо туда. И оттуда, из темноты, доносился… смех. Детский смех. И урчание. Довольное, низкое, явно не человеческое.
Гарольд замер у входа, прислушиваясь.
- Давай ещё! Давай! - кричал мальчишеский голос. - Ты так смешно кувыркаешься!
В ответ раздалось громкое «Уф-уф-уф!» - то ли смех, то ли довольное сопение. И снова топот маленьких лап, шуршание, и взрыв детского хохота.
Гарольд осторожно заглянул внутрь.
Вход в пещеру был широким, почти в человеческий рост, и вёл в просторное, неожиданно уютное жилище. Стены были обита старыми циновками и шкурами, на полу лежали сухие листья и мох, пахло мёдом, сушёными ягодами и… дымом? В углу стояла большая каменная печь, из которой тянуло теплом. С потолка свисали связки трав и кореньев, а на выступе стены, заменявшем полку, аккуратно стояли глиняные горшки и деревянные миски.
Посреди этого уюта, на куче сена, кувыркался маленький медвежонок. Бурый, лохматый, с круглыми ушами и глупой мордой, он пытался встать на передние лапы, чтобы перевернуться через голову, но каждый раз заваливался набок и смешно дрыгал лапами. Рядом с ним, сидя на корточках и заливисто хохоча, сидел мальчик в синих шортиках (одна штанина задралась, вторая болталась) и босиком. Вилли. Живой, здоровый, чумазый до ушей, с разодранной коленкой и счастливым лицом.
В углу, на большом каменном ложе, застеленном мхом и шкурами, сидел медведь. Огромный, бурый, с сединой на морде и мудрыми, внимательными глазами. Он смотрел на возню медвежонка и мальчика с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем умиление. Рядом с ним, на полу, стояла миска, полная мёда, и ещё одна - с раскрошенными кренделями.
Гарольд стоял у входа, не решаясь войти, и смотрел на эту идиллию. Он чувствовал себя одновременно глупо и… растроганно. Мальчик нашёлся. Он был цел, невредим и явно не пострадал. Больше того - он был счастлив. А медведи… медведи были явно не простыми.
- Ну и дела, - прошептал Гарольд.
В этот момент большой медведь поднял голову и посмотрел прямо на него. Его глаза, тёмные, глубокие, в свете печи казались почти человеческими. Он не рычал, не вставал на дыбы. Он просто смотрел, будто оценивая: друг или враг?
- Дядя Миша! - закричал Вилли, заметив Гарольда. - Там кто-то пришёл!
Медвежонок, услышав голос мальчика, перестал кувыркаться, сел на задние лапы и уставился на Гарольда с любопытством. Большой медведь медленно поднялся, сделал шаг вперёд, заслоняя собой и медвежонка, и мальчика.
Гарольд, вспомнив все наставления о поведении при встрече с медведем (не бежать, не смотреть в глаза, не делать резких движений), медленно поднял руки, показывая, что он безоружен.
- Я не враг, - сказал он тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Я ищу Вилли. Его мама волнуется. Я хочу забрать его домой. Целым и невредимым.
Медведь смотрел на него долгую минуту. Потом вдруг фыркнул, сел обратно на ложе и, к изумлению Гарольда, заговорил.
- Знаю, - сказал он голосом низким, хрипловатым, но вполне членораздельным. - Ждали, что кто-то придёт. Я бы и сам его отвёл, да Малой… - он кивнул на медвежонка, который уже подкатился к нему и тыкался носом в лапу, - заскучал совсем. Игрушек у нас нет, а Вилли вон какой весёлый. Вот и задержались.
Гарольд, который за свою жизнь видел говорящего хомяка, разумный орган и медведя в человеческой шкуре, казалось бы, уже ничему не должен удивляться. Но говорящий медведь в пещере, который похитил (вернее, пригласил) ребёнка поиграть с медвежонком - это было даже для Порто-Фуфеля чересчур.
- Вы… вы говорите, - выдавил он.
- Говорю, - медведь вздохнул, будто это было самой обычной вещью в мире. - Дар у меня такой. От предков. В нашей семье все медведи разумные. Только мы не афишируем. А то придут охотники, начнут шкуры снимать, в цирк отправлять… Не нужна нам такая слава.
Он посмотрел на Вилли, который подбежал к Гарольду и теперь с любопытством разглядывал его доспехи.
- А ты кто, следопыт, что ли?
- Вроде того, - кивнул Гарольд. - Сэр Гарольд фон Крякен, частный сыщик. Меня наняли, чтобы найти Вилли. И я рад, что он жив и здоров. Но его мама с ума сходит от волнения. Ему пора домой.
- Понимаю. - Медведь почесал лапой за ухом. - Понимаю. Только ты это… не говори посторонним, что мы тут. А то начнут охотиться, мёда нам не предложат, а шкуру снимут. А нам, старикам, уже не до беготни.
- Дядя Миша хороший! - встрял Вилли, дёргая Гарольда за рукав. - Он меня мёдом угощал, и Малыш со мной играл! Я сам с ним пошёл, он меня не забирал. Мне просто стало интересно, куда он идёт, а потом мы нашли Малыша, и он был такой грустный, и мы остались поиграть. Я же записку оставил!
- Оставил, - кивнул Гарольд, доставая из кармана смятую бумажку. - Мама её получит. Но ты всё равно должен вернуться. Сейчас. Со мной.
Вилли вздохнул, оглянулся на медвежонка, который сидел на полу, поджав губу, и смотрел на него с явной грустью.
- А Малыш опять один останется, - сказал мальчик.
Медвежонок всхлипнул. По-настоящему, по-человечески всхлипнул, и у Гарольда защемило сердце.
- Может, мы как-нибудь договоримся? - спросил он, глядя на большого медведя. - Чтобы и Вилли домой вернулся, и Малыш не скучал?
Медведь посмотрел на него, потом на Вилли, потом на медвежонка. В его глазах читалась борьба: с одной стороны, он явно хотел, чтобы сын был счастлив, с другой - понимал, что держать ребёнка против воли нельзя.
- А что ты предлагаешь? - спросил он.
Гарольд посмотрел на медведя, на медвежонка, который уже успел подкатить к Вилли и уткнуться носом ему в коленку, на мальчика, чьё лицо выражало такую надежду, что отказать ему было бы просто преступлением против человечества (и медвежьего рода заодно). Потом перевёл взгляд на вход в пещеру, за которым уже сгустилась непроглядная тьма. Дорога в город сейчас, без фонаря, по незнакомому лесу, да ещё с больной рукой, была затеей не просто рискованной, а почти самоубийственной.
- А знаете что? - сказал он, убирая руку с меча и делая шаг вперёд. - Я, пожалуй, тоже останусь. Если вы, конечно, не против. Темно уже, а в лесу ночью бродить - себе дороже. Да и Вилли одного оставлять не хочется.
Медведь посмотрел на него с интересом. В его глазах промелькнуло что-то похожее на одобрение.
- Место есть, - сказал он, кивнув в сторону кучи сухих листьев и мха у стены. - Не княжеские хоромы, но переночевать можно. Только ты это… меч свой отложи. Не люблю я железо в доме.
Гарольд, который и не думал обнажать оружие (меч всё ещё был в ножнах), вежливо снял перевязь и повесил её на выступ стены, рядом с медвежьей шубой, которая висела там же, явно для просушки.
- Ну вот, - сказал он, потирая здоровую руку. - А теперь, может, поужинаем? Я, признаться, сегодня давно уже не перекусывал.
Медведь крякнул, подошёл к печи, достал оттуда глиняный горшок, из которого шёл пар, и поставил на каменный стол. Пахло от горшка так, что у Гарольда свело желудок: грибы, травы, и, кажется, мясо. Вилли, уже освоившийся, подбежал к столу и ловко забрался на высокий табурет, пододвинутый медвежонком (тот толкал его носом, явно гордясь своей помощью).
- Ешьте, - сказал медведь, разливая по деревянным мискам густое, наваристое варево. - У нас просто, но сытно. Малыш, не лезь лапами в миску, дай человеку.
Медвежонок, который уже собрался запустить лапу в горшок, обиженно фыркнул и отступил к своей миске, стоящей на полу.
Ужин прошёл в удивительной тишине. Гарольд ел, чувствуя, как тепло разливается по телу, и думал о том, что, наверное, это самый странный ужин в его жизни. Сидеть в пещере, есть медвежью похлёбку из деревянной миски, глядя на медведя, который ест из такой же миски, но с другой стороны стола, и слушать, как мальчик и медвежонок перешёптываются о чём-то своём - это было одновременно и нелепо, и… правильно, что ли. Как будто так и должно быть.
Когда миски опустели, медведь отодвинулся от стола, сыто крякнул и посмотрел на Гарольда.
- Ну, гость. Раз уж ты остался, может, расскажешь что? А то мы тут, в лесу, новостей не слышим. Что в городе делается? Как люди живут?
Гарольд задумался. Рассказывать про бюро, про котов и краски, про доспехи и влюблённых лордов было, наверное, слишком долго. Но что-то рассказать было нужно. И тут его осенило.
- А давайте я лучше послушаю, - сказал он. - Вы, поди, много историй знаете. Живёте в лесу, видите то, чего люди не замечают. Может, расскажете что-нибудь? Для пользы дела. И для Вилли, чтобы ему не страшно было ночью.
Медведь усмехнулся.
- Историй у нас много, - сказал он, устраиваясь поудобнее. - Только они не для детей. А для детей у нас есть одна. Старая. Её ещё мой дед рассказывал, а ему - его дед. Про Кренделька.
- Кренделька? - переспросил Вилли, который тут же подполз ближе, усаживаясь на шкуру у медвежьих лап. Медвежонок тоже притих и устроился рядом.
- Кренделька, - повторил медведь. - Это такая история… ну, в общем, слушайте.
Он откашлялся, почесал лапой нос и начал, понизив голос до мерного, убаюкивающего урчания:
- Жили-были старик со старухой. Жили бедно, но дружно. Как-то раз старик говорит: «Испеку-ка я, старуха, кренделёк. Муки у нас немного, но на один управимся». Испек он кренделёк - румяный, душистый, с маком. Положил на окошко остудить. А кренделёк возьми да и оживи! Соскочил с окошка, покатился по дорожке и поёт:
«Я от бабушки ушёл,
Я от дедушки ушёл,
Укачу я в тёмный лес,
Там для всех найдётся место!»
Катится он по лесу, а навстречу ему Заяц. Увидел кренделёк, облизнулся:
- Кренделёк, кренделёк, я тебя съем!
А кренделёк ему:
- Не ешь меня, Заяц, я тебе песенку спою!
И запел:
«Я от бабушки ушёл,
Я от дедушки ушёл,
От тебя, Заяц, подавно уйду,
Потому что ты труслив и быстр,
А я хитёр, кругл и кренделист!»
Заяц обиделся, отвернулся, а кренделёк - прыг в кусты и был таков.
Катится дальше. Навстречу ему Лиса. Лиса хитрая, сразу поняла, что просто так кренделёк не дастся.
- Кренделёк, кренделёк, я тебя съем!
- Не ешь меня, Лиса, я тебе песенку спою!
И запел:
«Я от бабушки ушёл,
Я от дедушки ушёл,
От Зайца ушёл,
От тебя, Лиса, подавно уйду,
Потому что ты рыжа и хитра,
А я ещё хитрее!»
Лиса разозлилась, стала лапой кренделёк ловить, а он - шмыг под корягу и покатился дальше.
Катится, а навстречу ему Волк. Волк голодный, зубами щёлкает.
- Кренделёк, кренделёк, я тебя съем!
- Не ешь меня, Волк, я тебе песенку спою!
И запел:
«Я от бабушки ушёл,
Я от дедушки ушёл,
От Зайца ушёл,
От Лисы ушёл,
От тебя, Волк, подавно уйду,
Потому что ты сер и зубаст,
А я быстрее ветра!»
Волк завыл от досады, а кренделёк тем временем уже далеко укатился.
Катится, радуется, что всех перехитрил. А навстречу ему Медведь. Медведь большой, мохнатый, идёт не спеша, но дорогу заслонил всю.
- Кренделёк, - говорит, - я тебя съем.
А кренделёк ему:
- Не ешь меня, Медведь, я тебе песенку спою!
И запел:
«Я от бабушки ушёл,
Я от дедушки ушёл,
От Зайца ушёл,
От Лисы ушёл,
От Волка ушёл,
А от тебя, Медведь, и подавно уйду,
Потому что ты большой и косолапый,
А я маленький да удаленький!»
Медведь послушал, послушал, потом наклонился, взял кренделёк лапой и говорит:
- Песня, конечно, хорошая. Но я, братец, не Заяц, не Лиса и не Волк. Я медведь. Я в этих играх не участвую. А если ты такой маленький и удаленький, давай проверим, поместишься ли ты у меня в пасти?
И съел кренделёк. Не жуя, не слушая, просто взял и съел. Потому что голодный был.
Медведь замолчал. В пещере было тихо, только дрова потрескивали в печи. Вилли смотрел на рассказчика большими глазами, медвежонок сидел, приоткрыв рот, и, кажется, переваривал услышанное.
- И всё? - спросил Вилли. - А почему он его сразу не съел? Зачем песню слушал?
Медведь усмехнулся.
- А чтобы было что рассказать, - сказал он. - Если бы я его сразу съел, не было бы истории. А так - и детям наука: если ты кренделёк, не думай, что всех перехитришь. Найдётся тот, кто тебя просто возьмёт и съест, потому что он большой и голодный.
- А почему медведь его съел?
- Потому что в лесу, малыш, все едят друг друга, - сказал медведь, и в голосе его прозвучала не грусть, а какая-то вековая мудрость. - Заяц бы съел, Лиса бы съела, Волк бы съел. Просто они не умели этого сделать, а медведь умел. И ничего тут не поделаешь.
- Но ты же не съел меня, - сказал Вилли, зевая и прижимаясь к тёплому медвежьему боку.
- Ты не кренделёк, - ответил медведь, накрывая мальчика лапой. - Ты друг. Друзей не едят. Даже голодные медведи.
Вилли что-то пробормотал, ещё раз зевнул и закрыл глаза. Медвежонок подполз к мальчику, уткнулся носом ему в живот и тоже засопел. Через минуту оба уже спали.
Гарольд сидел на своей лежанке из листьев и мха, глядя на эту картину, и чувствовал, как усталость наваливается на него тяжёлым, приятным грузом. Он посмотрел на медведя. Тот сидел, прикрыв глаза, и, кажется, тоже дремал.
- Спасибо за историю, - тихо сказал Гарольд. - И за ночлег. И за то, что… ну, за то, что вы не такой, как в сказке.
Медведь приоткрыл один глаз.
- В сказках всё проще, - сказал он. - Там есть добро и зло. А в жизни - просто всё живое хочет есть и быть счастливым. Этот мальчик принёс счастье моему малышу. За это я готов терпеть даже рыцарей с мечами.
- Я без меча, - напомнил Гарольд.
- Вижу. - Медведь снова закрыл глаз. - Спи, рыцарь. Завтра будет день.
Гарольд устроился поудобнее на мягком мху, подтянул колени к груди и закрыл глаза. В пещере было тепло, пахло мёдом и сушёными травами, где-то в углу тихо потрескивали угли в печи, и этот звук убаюкивал, как колыбельная.
Он думал о том, что, наверное, это самый странный ночлег в его жизни. В берлоге у говорящего медведя, который только что рассказал сказку про кренделёк, который съел другой медведь (или медведь съел кренделёк? Он уже путался). Рядом спит мальчик, которого он искал, обнявшись с медвежонком. А завтра надо будет возвращаться в город, успокаивать мать, объяснять, почему ребёнок пропал на два дня, и придумывать, как теперь устроить, чтобы Вилли мог навещать своего нового друга.
«Бюро Находок и Потеряшек, - подумал он, проваливаясь в сон. - Находим не только пропавших, но и новых друзей. Иногда даже медведей».
Последнее, что он услышал, было тихое урчание большого медведя, который, видимо, тоже решил, что пора спать.