Нина поливала фиалку и вдруг поймала себя на том, что рука не дрогнула. Ни одна капля не упала мимо горшка. Раньше падали всегда, и она подкладывала под горшок тряпку, потому что стыдно было перед собственным подоконником.
Фиалка цвела розовым, упрямым, каким-то невозможным для этого времени года цветом. За окном висело низкое серое небо, в батарее булькала вода, а на плите остывал чайник, который Нина вскипятила и забыла. В квартире пахло землей из горшка и чуть-чуть сыростью от старых обоев.
Тихо. Не пусто, а именно тихо. Без телевизора, без шагов за стенкой, без чужого голоса.
Когда-то все было у нее совсем иначе.
Нина возвращалась с работы, поднималась на четвертый этаж, доставала ключи, и вот тут, прямо на лестничной площадке, это начиналось. Пальцы мелко подрагивали, и ключ не сразу попадал в замочную скважину. Каждый вечер.
На работе руки ее слушались безупречно. За двадцать с лишним лет медсестрой она не промахнулась ни по одной вене. Коллеги шутили, что у нее пальцы с навигатором. А дома навигатор отключался.
За дверью сидел Павел. Не плохой, нет. Не пьющий, не грубый, не из тех, про кого рассказывают шепотом на лавочке. Просто сидел перед телевизором, в растянутых трениках, с пультом в правой руке. Левой иногда тянулся к кружке.
– Чего бледная такая? – спрашивал он.
– Устала, – отвечала Нина.
И шла на кухню. Разогревать, резать, жарить, мыть, гладить. Потом ложилась рядом с ним и тело деревенело. Ноги, спина, ребра переставали быть ее. Она лежала и не могла повернуться, будто ее уложили на чужую кровать и забыли.
Она лежала и слушала, как он дышит.
Тамара приходила каждый вечер. Сестра Павла жила за стенкой, в буквальном смысле, квартиры были смежные, и дверь между ними не запиралась практически никогда.
Тамара всегда приносила что-нибудь. Пирожки с капустой, ватрушки, банку соленых огурцов с дачи. Она не могла прийти с пустыми руками, как будто еда была входным билетом, без которого ее не пустят.
Муж ее ушел давно, так давно. Детей не случилось. И Павел, младший брат, был единственным человеком, к которому она могла прийти вечером, сесть на кухне и рассказать про подскочившие цены на гречку, про давление, про то, что соседка сверху опять залила.
Нина понимала это. Умом понимала. Но каждый раз, когда Тамара усаживалась за стол и начинала говорить, у Нины тяжелели веки, спина проседала. Хотелось положить голову на руки прямо за столом. Не от скуки. От чего-то другого, чему она не могла подобрать слова.
После ухода Тамары Нина садилась на табурет и сидела, уронив руки. Без сил, без мыслей, без желания встать.
Сын давно перебрался на другой конец страны и звонил по праздникам, коротко, торопливо, будто для галочки. Лиза жила в соседнем районе, звонила чаще, но Нина научилась отвечать «все хорошо» так убедительно, что дочь верила. Или делала вид, что верила.
Как-то зимой Нина свалилась с температурой. Два дня лежала в спальне, под двумя одеялами, с саднящим горлом и гудящей головой. Павел был дома. Она слышала, как бормочет телевизор за стеной, как хлопает дверца холодильника, как шаркают его тапки по коридору.
За два дня он не заглянул ни разу.
На третье утро пришла Тамара. Принесла кастрюльку бульона, поставила на плиту, накрыла крышкой.
– Паш, там бульон на плите. Разогреешь, когда захочешь, – громко сказала она брату.
И ушла.
Нина лежала и смотрела в потолок. Бульон был не для нее. Тамара пришла, чтобы брат не голодал, пока жена болеет. Нину никто ни о чем не спросил.
Она попробовала вспомнить, когда в последний раз кто-то в этом доме вообще спросил, как она себя чувствует. Не «чего бледная», а именно, как она. Не вспомнила.
***
Софью Нина стала навещать весной.
Софья была ее пациенткой. Обычные визиты: давление, уколы, выписать рецепт. Квартира у нее была маленькая, чистенькая, и почти на каждой поверхности стояли цветы. На кухонном подоконнике, на журнальном столике, на полке в коридоре. Нина не сразу это заметила, а когда заметила, остановилась посреди комнаты.
– Ого, да у вас тут целый сад.
– А мне больше не с кем разговаривать, – ответила Софья и улыбнулась.
На ее коленях лежала кошка, пепельная, с рваным ухом, подобранная когда-то у подъезда. Кошка жмурилась и урчала так, что казалось, вибрирует вся квартира.
Нина приходила к Софье сначала раз в неделю. Потом чаще. Не только по работе, а уже и просто так. Они пили чай на кухне, и Софья рассказывала про кошку, про то, как пересаживала фикус в новый горшок и он неделю болел, а потом ожил. Про рыжего кота с соседнего балкона, который сидел на перилах и смотрел в окно с таким лицом, будто его бросили у алтаря.
Нина слушала и каждый раз уходила от Софьи с ощущением, что ей очень легко и приятно общаться с этой женщиной. Намного лучше, чем дома.
Однажды, когда за окном шел дождь и кошка грелась на батарее, Софья заговорила про себя.
– Я ушла от мужа уже в возрасте, – сказала она, поглаживая кошку. – Все говорили, куда ты, на старости лет, ни денег, ни жилья. А я тогда поняла одну вещь. Я же рядом с ним не жила. Вот у меня была фиалка даже в той квартире, чахла и чахла. Я ее сюда привезла, пересадила. И она зацвела. Просто зацвела безо всяких усилий.
Софья замолчала и повернулась к окну. На кухне негромко шуршало радио, что-то про погоду на завтра.
– У вас всегда радио включено? – спросила Нина.
– Нет. Даже на ночь не выключаю, – Софья погладила кошку и не стала объяснять.
Нина ничего не ответила. По дороге домой она шла медленнее обычного и думала о том, какой бывает тишина ночью в пустой квартире. И о том, что чужой голос из радио, наверное, спасает от этой тишины лучше, чем что-либо.
***
А потом Нина стала откладывать деньги. Не много, по чуть-чуть, в конверт, который лежал между страницами старого медицинского справочника. Перестала отдавать все до копейки в общий котел. Купила себе крем для рук, хороший, дорогой, пахнущий чем-то цветочным. Купила блузку, не для работы, а просто для души.
Павел как-то скользнул по ней взглядом и вернулся к телевизору. А вот Тамара за чаем вдруг замолчала, отставила чашку и прищурилась.
– Ты какая-то другая стала. Блузка новая? Ты нам ничего не хочешь рассказать?
– Ничего, – Нина пожала плечами. – Чай будешь?
Тамара промолчала, но снова пристально смотрела на Нину. Потом допила чай и ушла. А на следующий вечер пришла снова и как бы между делом спросила у Павла, не замечает ли он чего.
А потом Павел сделал кое-что странное.
Нина вернулась с работы и увидела на полке рядом с телевизором фотографию. Там она стояла молодая, с длинной косой, глаза щурятся от солнца. Этот снимок лежал в коробке на антресолях лет пятнадцать, не меньше.
Павел сидел перед телевизором, как и обычно. Ничего не сказал, не спросил.
Нина стояла перед этой фотографией и не могла сдвинуться. Девушка на снимке смеялась, и от этого смеха у Нины заболело где-то под ребрами.
Ночью лежала и думала: это была его попытка? Так он пытался сказать что-то? Или просто разбирал антресоли и нашел случайно?
***
На следующий день на работе в перерыве Нина открыла на телефоне сайт с объявлениями о съеме квартир. Просто посмотреть. Полистала однушки, прикинула цены, посчитала, хватит ли того, что лежит в конверте. Не хватало. Она закрыла сайт и убрала телефон.
Но вечером открыла снова.
А через пару дней у Софьи на кухне, когда кошка спала на коленях, а чайник уже остывал, Нина сказала то, чего не собиралась говорить:
– Я, наверное, уйду от мужа.
Сказала и сама испугалась. Софья не всплеснула руками. Не стала спрашивать «почему» и «ты уверена». Помолчала, погладила кошку и ответила:
– Самое трудное не уйти. Самое трудное потом, первую неделю, когда вокруг тихо и некому сказать, что ты пришла.
Нина запомнила это. И на обратном пути подумала, что Лиза, наверное, пустит ее на первое время. Если объяснить. Если получится объяснить.
Через неделю Нина вернулась позже обычного. Задержалась у Софьи, они пересаживали отростки фиалок по маленьким горшкам. Софья потом дала один Нине, завернув в газету, чтобы не замерз по дороге.
Дома за столом сидели Павел и Тамара. Оба. Вместе. Нина поставила горшок на подоконник, села напротив. Говорила в основном Тамара.
– Нин, послушай. Мы переживаем. Ты стала какая-то... другая. Ну, понимаешь, я почему и говорю. Может, тебе ко врачу?
– К какому врачу? – спросила Нина.
– Ну... – Тамара замялась на секунду, но тут же выпрямилась. – Нормальная женщина в твоем возрасте не меняется просто так, без причины. Ты сама подумай!
– Вот именно, – поддакнул Павел.
С каждым словом кончики пальцев у Нины немели все сильнее. Знакомое чувство: руки снова не ее, ноги тоже, и голос куда-то делся.
Она посмотрела на горшок с отростком на подоконнике. Маленький, бледный, в старой газете. И вдруг подумала: если я сейчас не встану, то не встану уже никогда.
Нина встала. Прошла в спальню. Нашла под кроватью старую дорожную сумку, забытую там после какого-то давнего отпуска, и начала складывать вещи.
– Ты куда? – голос Павла раздался из коридора.
Шаги, скрип паркета. Он остановился у порога спальни.
– Я ухожу, Паша.
– Куда уходишь? Почему?
Нина застегнула молнию, взяла сумку, вернулась на кухню, забрала горшок с подоконника и прижала его к себе одной рукой.
– Паша, я рядом с тобой не могу дышать, – сказала она, не зло, не громко. – Я не знаю почему. Но не могу.
Павел переводил взгляд с сумки на нее и обратно. Хотел что-то сказать, но вместо слов потер ладонью затылок. И от этого его молчания Нине стало еще тяжелее.
Она вышла.
***
Первые недели Нина жила у Лизы. Младшая дочь постелила ей на диване, а по утрам ставила на стол две тарелки с кашей. Не спрашивала ничего. Просто варила кашу.
Было тесно. Однокомнатная квартира Лизы не была рассчитана на двоих взрослых. Через десять дней дочь сказала:
– Мам, ты ведь понимаешь, что тут не получится надолго, правда?
Сказала не зло. Устало. Лиза работала с утра до вечера и приходила домой, где на ее диване лежала мать, прижав подушку к животу, будто пыталась занять поменьше места.
– Понимаю, – ответила Нина.
Через месяц она нашла квартиру. Павел позвонил один раз. Нина взяла трубку, потому что палец нажал на кнопку раньше, чем голова успела подумать.
Он молчал.
Она молчала.
Где-то на его стороне работал телевизор. Потом он повесил трубку, и Нина долго сидела с телефоном в руке. Веки были тяжелые. И жалко его было, по-настоящему, по-бабьи, хотя жалеть было не за что.
***
Тамара после ухода Нины стала приходить к брату еще чаще. Пирожки, бульон, огурцы. Она расставляла тарелки, протирала стол, включала чайник. Через пару месяцев Павел стал замечать, что в квартире ему не по себе. Что-то давило, теснило, не давало спокойно сидеть перед телевизором.
Он не мог объяснить, что именно.
А Тамара повторяла:
– Это потому что она ушла. Вот поэтому тебе плохо.
Повторяла так часто, что Павел начал уходить на прогулку, когда слышал щелчок замка смежной двери.
***
Фиалка зацвела к концу зимы.
Отросток, который Нина вынесла из той квартиры, прижимая к себе одной рукой вместе с дорожной сумкой, принялся, окреп, выпустил бутоны. И расцвел розовым. Ярким, упрямым. Таким, которого не ждешь после зимы.
По вечерам Нина сидела у Софьи на кухне. Они давно перестали быть медсестрой и пациенткой. Кошка лежала у Нины на коленях теплым тяжелым калачом, на плите грелся чайник, и радио негромко рассказывало про прогноз на выходные.
Как-то Нина спросила:
– Вам бывает страшно? Ночью, одной?
Софья помолчала. Погладила кошку, которая спала и не знала, что ее гладят.
– Бывает, – сказала она. – Поэтому я не выключаю радио.
Нина кивнула.
Однажды позвонила Лиза.
– Мам, ты как?
Нина посмотрела на фиалку. Розовые лепестки, влажная земля, капля воды на листе. Подоконник наконец свой. Утренний свет на желтых обоях. И тихо так, как бывает только когда тебя никто не ждет и никто не трогает.
– Нормально, – ответила она.
Но это было не совсем правдой. Ночью бывало страшно. Стены казались слишком тонкими, а комната слишком большой для одного человека. Иногда она включала радио на кухне и засыпала под чей-то голос, который рассказывал про погоду. Периодически у нее появлялись мысли, а стоило ли уходить от мужа, который в общем - то неплохой. Все же так живут, и ничего....