— ВОН ОТСЮДА! ВОН, ПОКА Я ТЕБЕ ГЛАЗА НЕ ВЫЦАРАПАЛА!
Голос Оксаны пробил бетонные стены хрущёвки, пропитал собой коридор, залетел в детскую, где Ленка, восьмилетняя, сидела над тетрадкой и вздрогнула всем телом, сжимая ручку. Колька, двухмесячный комочек в кроватке, заорал тем тонким, надрывным плачем, от которого у Серёги сводило зубы. Он стоял в проходе между кухней и залом, босиком, в старой футболке, растянутой на плечах, и смотрел на жену.
Она была в истерике. Настоящей, запредельной. Волосы выбились из пучка, лицо красное, жилка на шее бьётся, рот перекошен. Она швырнула в него пультом от телевизора — пульт ударился о косяк в сантиметре от его головы, разлетелся пластиковыми кусками. Потом схватила его кружку, ту, из которой он пил кофе по утрам, с надписью «Лучший папа», подарок Ленки, и тоже об стену.
— Ты меня слышишь?! Или ты оглох там, на своей вахте?! Я сказала — собери шмотки и вали! Вали к своим дружкам! Живи с ними!
Серёга молчал. Он стоял, опустив руки, и смотрел на неё. Взгляд у него был тяжёлый, тот самый, которым он смотрел на прораба, когда тот пытался впарить некачественный бетон. Но он молчал. Потому что если бы он открыл рот, то сказал бы то, что уже нельзя будет забрать.
— Молчишь?! Молчишь, да?! — она подскочила к нему, ткнула пальцем в грудь. Ноготь острый, как жало. — Ты всегда молчишь! Ты меня бесишь своим молчанием! Скажи что-нибудь! Скажи, что ты меня любишь, скажи, что ты скотина! Хоть что-нибудь!
— Не ори при детях, — сказал он глухо.
— ААА! — она зашлась в новом приступе. — Не ори при детях! Он мне тут нотации будет читать! Когда я с ними сутками, ты мне указывать будешь?!
Ленка выскочила из комнаты, маленькая, худая, в пижаме с единорогами, которую он привёз с прошлой вахты. Глаза круглые, губы трясутся.
— Мама, не надо! Мама, пожалуйста!
— Уйди в комнату! — рявкнула Оксана на дочь. — Не лезь! Это не твоё дело!
Серёга перевёл взгляд на Ленку. Сердце сжалось так, что дышать стало больно. Он помнил этот страх в её глазах, когда они только начинали жить вместе четыре года назад. Он тогда поклялся себе, что эта девочка больше никогда не будет бояться. И вот теперь она боится. Из-за него. Из-за них.
— Лена, иди к брату, — сказал он ровно, не повышая голоса. — Всё хорошо. Иди.
— Ни хрена не хорошо! — не унималась Оксана. — Не затыкай мне рот! Не смей затыкать мне рот перед моей дочерью!
— Нашей дочерью, — поправил Серёга.
Это была его ошибка. Он знал, что нельзя этого говорить в такие минуты. Но он сказал.
— Нашей?! — Оксана расхохоталась, и смех этот был страшнее крика. — Ты что, купил её? Ты чужое семя подбираешь! Наша дочь — это у меня с Ромкой! А ты так, приживал!
Слова били наотмашь. Каждое — в самое больное. Ромка — бывший её, тот самый, который пропал, когда Ленке было два, который не платил алименты, не звонил, не вспоминал. Серёга знал, что Оксана специально бьёт туда, где тонко. Она всегда так делала. При каждой ссоре доставала нож и ковыряла рану, чтобы кровоточила.
Ленка стояла, сжавшись в комок. Смотрела то на мать, то на Серёгу. Он поймал её взгляд и медленно, одними губами сказал: «Не бойся». Она всхлипнула и убежала в спальню, к Кольке, который уже надрывался там в кроватке.
Серёга сделал шаг в сторону кухни.
— Ты куда? — Оксана преградила дорогу. — Я с тобой не договорила!
— Мы договорили, — сказал он. — Ты сказала всё, что хотела. Я услышал.
— Не смей уходить! Я сказала — вали, значит вали! Или ты только послушный, когда тебя гонят? Мужик называется!
Он обошел её. Широкими шагами прошел на кухню, сел на табуретку. Руки тряслись. Он сжал их в кулаки, упёрся костяшками в столешницу. Древесно-стружечная плита хрустнула под напором.
Оксана влетела следом.
— Ты чего расселся?! Ты понял, что я сказала? Жить тут не будешь! Развод! Всё! Достал!
Она выдвинула ящик, начала выкидывать его вещи на пол. Носки, футболки, зарядку от телефона. Швыряла с такой силой, будто они обжигали её руки.
— Вот! Забирай своё барахло! И вали! Вали к своему Витьке! Может, он тебе прописку даст!
Серёга сидел, смотрел на свои вещи на полу. Он вспомнил, как покупал эти носки. В супермаркете, по акции, три пары за двести рублей. Ему было плевать на носки. Ему было больно за другое. Несколько часов назад он думал, что проведёт спокойный вечер, искупает Кольку, поможет Ленке с математикой. А теперь он собирал с пола своё ничтожное имущество под крики женщины, которую когда-то любил настолько, что готов был растить чужого ребёнка.
— Не трогай! — заорала она, когда он наклонился за носками. — Смотреть противно! Сиди! Я сама соберу! Чтоб духу твоего не было!
Она схватила пакет из-под продуктов, начала пихать туда вещи. Серёга выпрямился. Встал у окна, спиной к ней. За окном — спальный район, панельные девятиэтажки, грязный снег вперемешку с землёй, пустая детская площадка. Качели, на которых он качал Ленку, они скрипят на ветру.
— Ну? — голос за спиной стал тише, но не спокойнее. — Чего молчишь? Скажи хоть что-нибудь. Скажи, что не уйдёшь. Скажи, что я тебе нужна.
— Зачем? — спросил он, не оборачиваясь. — Чтобы через неделю ты меня снова выгнала? Или через месяц? Какой у нас рекорд, Оксана? Два месяца? Три?
— Это ты меня вынуждаешь! — в её голосе снова зазвенела истерика. — Ты своим молчанием! Ты… ты как стена! Я не могу пробить эту стену! Я хочу, чтобы ты меня слышал!
— Я слышу, — сказал Серёга. — Я слышу, как ты называешь меня приживалом. Я слышу, как ты напоминаешь, что Ленка не моя. Я слышу это при каждой ссоре. Я всё слышу.
Она замолчала. Слышно было, как в спальне Ленка успокаивает Кольку, что-то шепчет ему, бормочет песенку. И как Колька, маленький, беспомощный, всё никак не может уняться, потому что чувствует этот яд в воздухе.
— Ты сам виноват, — сказала Оксана, но уже тише, неувереннее. — Не надо было про бассейн этот… Ты же знаешь, что я одна с детьми…
— Я не был в бассейне, — повернулся к ней Серёга. — Я отменил. Я сделал, как ты сказала. И за это меня выгнали. За то, что я послушался.
— Ах, послушался! — она завелась снова, нашла новую зацепку. — Ах, какой он послушный! А когда надо было дома сидеть, а не шляться с друзьями, так он послушный! А когда я прошу помочь — так он на вахте! А когда я одна тут…
— Я два месяца бетон таскал при минус тридцати! — голос Серёги наконец дрогнул, поднялся на полтона. Он редко повышал голос, но сейчас прорвало. — Я спал в вагончике, где окна замерзали изнутри! Я жрал эту баланду, чтобы ты тут могла сидеть с детьми! Я привёз триста тысяч, чтобы закрыть твои кредиты! А ты мне про бассейн? Два часа я хотел поплавать! Два часа!
Он ударил ладонью по столешнице. Тарелка подскочила, звякнула.
Оксана отшатнулась. В её глазах мелькнул испуг. Но только на секунду. Потом она снова ощетинилась.
— Ты на меня руку поднял?! — заорала она. — Ты меня ударить хочешь?! Убью! Я тебя убью, если тронешь! Я в полицию заявлю!
— Я ударил по столу, — сквозь зубы сказал Серёга. — Не по тебе. Прекрати.
— Не смей ничего бить в моём доме! — она схватила со стола солонку, запустила в стену. Белая крупинка рассыпалась по линолеуму. — Это мой дом! Мой! И ты отсюда уйдёшь! Прямо сейчас!
Серёга глубоко вдохнул. Сжал переносицу пальцами. В голове стучало. Он посмотрел на пакет с вещами, который она набросала. Посмотрел на неё. На её трясущиеся руки. На её заплаканное лицо.
— Хорошо, — сказал он.
— Что «хорошо»? — не поняла она.
— Я уйду. Ты же этого хочешь.
Она замерла. В тишине было слышно, как где-то на лестничной клетке хлопнула дверь, как за стеной заиграла музыка.
— Не надо, — вдруг сказала она совсем тихо, по-другому. — Не уходи.
— Ты только что меня выгнала.
— А ты не уходи! — её голос сорвался на плач. — Ты всегда уходишь! Я тебя гоню, а ты уходишь! Ты должен… ты должен меня останавливать! Схватить, обнять, сказать, что любишь! А ты… ты просто берёшь и уходишь! Тебе всё равно!
Серёга посмотрел на неё. И в который раз поймал себя на мысли, что не понимает этой логики. Он не понимал, как можно выгонять человека, чтобы он не уходил. Как можно бить, чтобы он защищался. Как можно орать, чтобы он молчал.
— Я не умею так, — сказал он. — Я не умею играть в эти игры. Ты говоришь «уходи» — я ухожу. Ты говоришь «сиди» — я сижу. Я не умею читать твои мысли.
— А ты научись! — она всхлипнула, вытерла нос рукавом халата. — Научись, блин! Я же твоя жена!
— А ты моя жена, — сказал он. — И мать моих детей. И я… я не хочу, чтобы они это видели.
Он кивнул в сторону спальни. Оттуда доносился уже не плач Кольки, а тихое, монотонное Ленкино пение. Она укачивала брата. Восьмилетняя девочка укачивала двухмесячного, потому что родители заняты выяснением отношений.
Оксана проследила за его взглядом. Всхлипнула ещё раз, потом замолчала.
— Иди к ним, — сказал Серёга. — Колька не успокоится. А я… я посижу тут.
Она посмотрела на него. Хотела что-то сказать, но передумала. Вышла.
Серёга остался один на кухне. Сел на табуретку, уронил голову на руки. Перед глазами стоял пакет с его вещами. Он мысленно прикинул, сколько раз за четыре года это повторялось. Первый раз — она орала, что он не так подогрел молоко, а он посмел возразить. Второй раз — через месяц. Потом — через неделю. Потом — три раза в неделю, когда он был дома. Он сбился со счёта.
Он снова посмотрел на пакет. Встал, собрал носки, футболки, зарядку, сложил аккуратно. Поставил пакет в угол прихожей. Не выносить, а просто чтобы было. На всякий случай.
Прошёл в спальню. Оксана сидела на кровати, держала Кольку на руках, кормила из бутылочки. Лицо опухшее, красное. Ленка сидела рядом, обняв мать за плечо, и смотрела на Серёгу большими, повзрослевшими глазами.
— Пап, — сказала она тихо. — Ты не уйдёшь?
Он подошёл, сел на край кровати. Погладил её по голове.
— Нет, Лен. Я здесь.
— Ты обещаешь?
Он посмотрел на Оксану. Она отвела взгляд, прижала Кольку к груди.
— Обещаю, — сказал Серёга.
Он знал, что врёт. Не сейчас, может быть, не сегодня. Но он чувствовал, как внутри что-то рвётся. Как терпение, которое он копил годами, превращается в песок и сыплется сквозь пальцы.
Он думал о своей матери, которая одна его вырастила. Она всегда говорила: «Сынок, мужчина должен держать удар. Дом — это крепость. Ты — стены». Но она не говорила, что делать, когда из этой крепости тебя выгоняют. И что делать, когда стены рушатся не от врага, а от своих.
Колька уснул, чмокая губами. Оксана положила его в кроватку, поправила одеяльце. Ленка тоже начала клевать носом, привалившись к Серёгиному плечу.
— Иди спать, — сказал он дочери. — Завтра в школу.
— А ты останешься? — спросила она сонно.
— Останусь.
Она ушла в свою комнату. Через минуту оттуда донеслось сопение.
Серёга и Оксана остались вдвоём. Она сидела на краю кровати, теребила край халата. Молчала. Он сидел в кресле напротив, смотрел в одну точку.
— Ложись спать, — сказал он первым.
— А ты?
— Я на кухне посижу.
— Не надо на кухне, — сказала она тихо. — Ложись здесь.
— Нет. Я на кухне.
В её глазах снова что-то дрогнуло. Обида? Страх? Он не мог разобрать.
— Ты меня наказываешь? — спросила она.
— Я себя спасаю, — ответил он.
Встал, вышел, закрыл за собой дверь.
На кухне было темно и холодно. Батареи в хрущёвке вечером еле грели. Он достал из шкафа плед, лёг на узкий диванчик, который в разложенном состоянии едва вмещал его рост. Свернулся калачиком, поджал колени к груди.
Закрыл глаза. Перед ними стояла вахта. Тайга, снег по колено, гул дизельной установки. Там всё было понятно. Там была работа — её нужно сделать. Там были мужики — с ними можно было молчать и они понимали. Там не было этих качелей, когда тебя выгоняют, чтобы ты умолял остаться.
Он вспомнил, как полгода назад они с Виктором сидели в бане после вахты. Витька спросил: «Ты её любишь?» Серёга долго молчал, потом сказал: «Я люблю Ленку. Я люблю своего сына, которого она родила мне. Я люблю дом, который мы строим и вот-вот он уже будет готов. А её… я уже не знаю. Я, наверное, люблю ту, какой она была вначале. Но она куда-то делась».
Витька тогда крякнул, налил ещё пива (Серёга пил квас, он не пил никогда) и сказал: «Смотри, братан. Терпение — это хорошо. Но когда оно кончается, назад уже не натянешь».
Серёга открыл глаза. В коридоре зажёгся свет. Скрипнула дверь спальни. Шаги босых ног по линолеуму. Оксана заглянула на кухню.
— Ты не спишь? — спросила она шёпотом.
— Не сплю.
Она постояла, переминаясь с ноги на ногу. Потом подошла, села на край дивана. Он подвинулся, освобождая место.
— Холодно тут, — сказала она. — Иди в комнату.
— Оксана, — сказал он устало. — Не начинай опять.
— Я не начинаю. Я серьёзно. Холодно. Колька проснётся, я не слышу его отсюда.
Он знал, что это не про Кольку. Но у него не было сил спорить.
— Ладно.
Он встал, взял подушку, плед. Прошёл в спальню. Лёг на свой край кровати, спиной к ней.
Она легла рядом. Долго ворочалась. Потом тихо спросила:
— Серёж, ты спишь?
Он не ответил. Лежал с открытыми глазами, смотрел на стену, на которой висела фотография их свадьбы. Там они оба улыбались. Ему казалось, что это был другой человек.
— Я не хотела, — прошептала она. — Я просто… я устала. Ты меня понимаешь?
Он молчал.
— Ты обиделся из-за бассейна? Ну не ходи, ладно. Сходи через неделю. Я не против.
Она говорила так, будто ничего не было. Будто она не швыряла в него вещи, не орала про приживала, не выгоняла из дома. Будто всё это был просто разговор. Для неё, наверное, так и было. Для неё ссора была способом выпустить пар. Она кричала, била посуду, выгоняла — и наутро всё забывала. Для него же каждое слово врезалось в память, каждое оскорбление оставалось шрамом.
— Серёж, ну не молчи, пожалуйста, — в её голосе появились слёзы. — Ты меня пугаешь своим молчанием. Скажи что-нибудь.
Он закрыл глаза. Медленно, ровно задышал, изображая сон.
Она пошевелилась, вздохнула, потом тихонько заплакала в подушку. Плакала долго, тихо, чтобы не разбудить детей. Потом всхлипывания стихли, дыхание выровнялось — она уснула.
Серёга лежал и смотрел в потолок. В голове крутилось одно и то же: «Терпение не резиновое». Он знал, что оно на исходе. Он знал, что однажды — может быть, завтра, может, через месяц — он просто встанет, соберёт этот пакет в прихожей и уйдёт. И не вернётся.
И тогда Ленка снова будет смотреть на дверь и ждать. А Колька будет расти без отца, как и Ленка когда-то. И бабка, его мать, скажет: «Я же говорила, не женись на чужой бабе с ребёнком». И он останется один, в съёмной комнате, с чувством, что развалил всё своими руками.
Но он же не разваливал. Он строил. Он бетон месил, деньги таскал, ночей не спал с младенцем, Ленкины уроки проверял, терпел, молчал, сглатывал. Он делал всё, что должен был делать мужик. А в итоге лежал на краю собственной кровати, притворяясь спящим, потому что боялся сказать правду.
Он повернулся на бок. Посмотрел на спящую жену. Её лицо во сне было спокойным, беззлобным. Красивое даже. Он вспомнил, как в первый раз её увидел — на дне рождения у друга, она пришла с маленькой Ленкой на руках, уставшая, но с таким вызовом в глазах. Он тогда подумал: «Вот она, моя женщина. Сложная, но моя». Он не знал тогда, что сложная — это значит каждый день война.
Колька заворочался в кроватке, закряхтел. Серёга встал, бесшумно подошёл, поправил одеяльце. Сын открыл глаза, посмотрел на него мутным младенческим взглядом и снова засопел, успокоенный.
Серёга постоял над кроваткой, глядя на маленькое лицо, которое было его точной копией — такой же лоб, такие же скулы. «Ты мой, — подумал он. — Ты точно мой. И я не имею права тебя терять».
Он вернулся в кровать, лёг на спину. Решил, что сегодня он остаётся. Завтра он остаётся. А там — как пойдёт.
Но впервые за четыре года он не был уверен, что завтра сможет сказать себе то же самое.