Глава 6. Трещина, которая перестала быть чёрной.
Чай пили долго. Пили до тех пор, пока фиолетовые солнца не начали клониться к закату, окрашивая стеклянный лес в багровые и золотые тона. Сахарный Куст парил над компанией, периодически роняя в чьи-то чашки лиловые искры — это было его новое развлечение. Серебряный Хвост дремал, свернувшись кольцами, и его серебряные сегменты тихо позвякивали во сне. Биороботы сидели неподвижно, но их синие глаза мерцали в такт разговору — они слушали.
Создатели слушали тоже. Впервые за миллионы лет они не фиксировали данные, не сравнивали с ожиданиями, не писали отчёты. Они просто сидели на тёплой земле, держали в руках стеклянные чашки и чувствовали.
— Расскажите о себе, — попросила Люку, глядя на первого создателя. — Не как о смотрителях. Как о… ком-то.
Первый создатель долго молчал. Его светящиеся глаза смотрели в пустоту, но теперь в этом взгляде не было холода.
— У меня было имя, — сказал он наконец. — Очень давно. Меня звали… — он запнулся, потому что имя не произносилось восемь миллионов лет. — Меня звали Астор. Я был астрономом. Я любил звёзды. Не как объекты для экспериментов — просто любил. Смотрел на них ночами и думал: «Какие же вы красивые».
— А потом? — спросила Элия.
— А потом меня выбрали. Сказали: «Ты будешь смотреть не на звёзды, а на подопытных. Ты будешь фиксировать, анализировать, отчитываться. Это важнее, чем любоваться».
— И ты согласился? — удивилась Люку.
— Я не думал, что можно отказаться. Когда тебе говорят существа, которые старше Вселенной, ты не спрашиваешь «почему». Ты говоришь «да». И забываешь своё имя. И перестаёшь любить звёзды. Потому что любовь — это помеха для объективности.
— А теперь? — тихо спросил третий создатель, тот самый, молчаливый. Он тоже говорил редко, но каждое его слово весило тонну.
— А теперь, — Астор посмотрел на свою чашку, — я чувствую вкус чая. Я вижу, как фикус качается на ветру. Я слышу, как червь храпит. И мне кажется… я снова хочу смотреть на звёзды. Просто так. Без причины.
— Так посмотри, — сказала Люку, указывая на небо.
Там, где висела трещина, теперь не было черноты. В ней клубился золотой туман, а сквозь туман пробивались звёзды — настоящие, живые, те самые, что были заперты миллионы лет.
Астор поднял голову. И впервые за восемь миллионов лет его глаза, до этого светившиеся ровным холодным светом, наполнились слезами. Слёзы были золотыми, как растопленный мёд.
— Они такие же, — прошептал он. — Совсем не изменились.
— Звёзды умеют ждать, — сказала Люку. — Они знают, что рано или поздно кто-то посмотрит на них с любовью.
Второй создатель, который пробовал горький чай, а потом сладкий, вдруг заговорил. Его голос дрожал — непривычно для существа, которое должно быть бесстрастным.
— Меня звали Эндион, — сказал он. — Я был садовником. Я выращивал цветы. Не для еды, не для лекарств — просто для красоты. У меня был сорт роз, которые пахли дождём. Я выводил его триста лет.
— А потом? — спросил Интеграл, биоробот с синей плесенью.
— А потом меня выбрали. Сказали: «Ты будешь смотреть за экспериментом. Там тоже есть растения. Но они не для красоты. Они для данных». Я согласился. Я забыл свои розы. Я забыл запах дождя. Я забыл, что цветы могут быть просто цветами.
Эндион посмотрел на фикус. Феликс стоял в центре поляны, спокойный, зелёный, немного лохматый.
— Это растение, — сказал Эндион. — Оно не даёт данных. Оно просто… есть. И оно разрушило кристалл. Потому что сказало правду одиночеству. Мои розы тоже умели говорить правду. Но я забыл их язык.
— Он не забыт, — сказала Люку. — Он живёт в тебе. Просто ты восемь миллионов лет не практиковался. Но язык цветов — как езда на велосипеде. Забыть нельзя, можно только отвыкнуть.
Она поднесла фикус к Эндиону. Растение коснулось листом его руки — идеальной, без единой морщины, но такой пустой.
— Попробуй, — сказала Люку. — Поговори с ним. Он не кусается.
Эндион долго молчал. Потом закрыл глаза. Потом открыл.
— Привет, — сказал он Феликсу. — Ты… ты пахнешь землёй. И чем-то ещё. Чай? Да, чаем. И… солнцем? — Он удивился собственным словам. — Я слышу? Нет, я чувствую. Ты говоришь: «Здесь хорошо. Здесь тепло. Я рад, что ты пришёл».
— Он так и сказал? — спросила Люку.
— Он так и сказал, — Эндион улыбнулся. Впервые за миллионы лет. Улыбка получилась кривой, неуклюжей, слишком широкой для его идеального лица. Но настоящей.
Третий создатель, молчаливый, не назвал своего имени. Он просто встал, подошёл к краю поляны и посмотрел вдаль — туда, где стеклянный лес сливался с горизонтом.
— Я не помню, кем был, — сказал он тихо. — Я забыл всё. Даже то, что можно забыть. Во мне только пустота. И приказы. Миллиарды приказов, которые я выполнил. Ни одного — который я отдал себе сам.
Люку подошла к нему. Встала рядом.
— Это страшно, — сказала она. — Быть пустым внутри. Я знаю. У меня тоже были такие дни.
— У принцессы? — он не поверил.
— У принцессы, у которой отец решал всё за неё. У которой были фрейлины, но не было друзей. У которой был фикус, потому что с ним можно молчать, и он не осудит. — Она помолчала. — Пустота — это не отсутствие. Это место, куда можно что-то положить. Ты не забыл, кем был. Ты просто не нашёл ещё того, кем можешь стать.
— И кем же я могу стать? — спросил третий создатель.
— Не знаю, — честно ответила Люку. — Но у тебя есть время. Восемь миллионов лет ты выполнял приказы. Теперь — ни одного. Можешь хоть червяком стать. Серебряный Хвост научит.
Червь, услышав своё имя, приоткрыл один глаз, зевнул и снова заснул.
Третий создатель посмотрел на червя. Потом на свои руки. Потом на небо, где золотой туман медленно рассеивался, открывая звёзды.
— Я хочу… — начал он и замолчал. — Я хочу имя. Как у всех.
— Имя дают не просто так, — сказала Люку. — Имя нужно заслужить. Или получить в подарок. Я дарю тебе имя. Будешь… Молчун. Потому что ты долго молчал, но когда заговорил — сказал главное.
— Молчун, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Мне нравится. Оно… тёплое.
— Все имена тёплые, если их дарят друзья, — сказала Люку.
Она вернулась к чайнику, разлила остатки чая. Чай был уже холодным, но никто не жаловался.
— У меня есть предложение, — сказала она, поднимая чашку. — Завтра мы чиним мой корабль. Не потому, что я хочу улететь. А потому, что это весело. А послезавтра мы летим к вашим начальникам, — она кивнула на создателей. — И говорим им: «Эксперимент окончен. Дальше мы сами».
— Они не согласятся, — сказал Астор.
— А мы не спросим разрешения, — ответила Люку. — Мы придём с чаем. С пирожными. С фикусом. И с облаком, которое больше не боится высоты. И мы устроим такое чаепитие, после которого им захочется не ставить эксперименты, а просто сидеть и смотреть на звёзды.
— Это безумие, — сказал Эндион.
— Это жизнь, — поправила Люку. — Безумие — это делать одно и то же восемь миллионов лет и надеяться на другой результат. А мы просто пьём чай. И разговариваем. И даём имена. И не боимся.
Она отпила из чашки. Чай был холодным, горьковатым, с нотками бергамота.
— Завтра, — сказала она, — мы начинаем новую главу. А сегодня — допиваем и ложимся спать. Феликс, ты с нами?
Фикус кивнул. И все — и биороботы, и черви, и облако, и создатели, и бывшее Хранилище, ставшее просто Элией — легли спать на тёплую землю, под звёзды, которые наконец-то вернулись.
Это была не ночь. Это было начало.
Конец шестой главы.
Глава 7. Починка корабля, или как не чинить, а перепридумывать.
Утро на М-67 пахло мятой и озоном. Люку проснулась от того, что Серебряный Хвост дышал ей в затылок — тёплым, ртутным, слегка сладковатым дыханием. Она открыла глаза, увидела над собой не фиолетовое небо, а лиловое облако, которое зависло слишком близко и разглядывало её с явным любопытством.
— Ты храпишь, — сообщил Сахарный Куст.
— Принцессы не храпят, — с достоинством ответила Люку, садясь и поправляя диадему.
— Ты храпела, — настаивало облако. — Я слышал. Это было похоже на звук, который издаёт умирающий гравитационный двигатель.
— Это был не храп. Это я практиковалась в горловом пении. Традиции Альциона-9, ничего личного.
Феликс, стоявший рядом, качнул листом — Люку готова была поклясться, что растение смеётся.
Корабль «Ласточка» лежал там, где упал — под углом тридцать градусов, наполовину вросший в рогожную почву. За дни, проведённые на планете, его успели облюбовать мелкие стеклянные жучки — они вили гнёзда в двигателях и питались изоляцией проводов.
— Плохо, — сказал Интеграл, обойдя корабль по периметру. Его синие глаза мигали в режиме диагностики. — Двигатели — ноль. Навигация — ноль. Связь — ноль. Система жизнеобеспечения — держится на честном слове и вашем фикусе.
— А фикус тут при чём? — удивилась Люку.
— Он выделяет кислород. Без него внутри корабля уже было бы нечем дышать. Ваш Феликс — живая система регенерации.
Люку посмотрела на растение с новым уважением.
— Ты что, всё это время работал на полставки? — спросила она. — И молчал?
Фикус пожал листьями. Что он мог сказать? Он работал. Он всегда работал. Просто никто не замечал.
— Мы можем починить корабль? — спросила Элия. Она пришла с утра с мокрыми волосами — оказывается, в Хранилище нашёлся подземный источник, и она впервые за миллионы лет умылась. Ей понравилось.
— Починить — нет, — сказал Интеграл. — Деталей нет. Запчастей нет. Инструкций — тем более. Мы даже не знаем, как этот корабль устроен.
— А перепридумать? — спросила Люку.
— Что значит — перепридумать?
— Это когда у тебя нет деталей, но есть голова. И друзья. И облако, которое умеет превращать чашки в сахар. И червь, который пьёт ртуть. И три бывших бога, которые когда-то управляли реальностью. Мы не будем чинить «Ласточку». Мы построим новый корабль. Из того, что есть.
— Из того, что есть? — переспросил Астор, подходя ближе. — Здесь есть стеклянные деревья, ртутные ручьи, серебряные нити червя, лиловые искры облака и фикус. Ты хочешь построить космический корабль из растений и металлолома?
— А почему нет? — Люку встала, отряхнула комбинезон. — Ваши начальники построили целую планету-тюрьму из ничего. У них были технологии. У нас — безумие. Безумие ни разу не проигрывало технологиям. Факт.
— Это не факт, — возразил Эндион. — Это риторика.
— А ты проверь, — предложила Люку. — Ты же садовник. Ты выращивал розы, которые пахли дождём. А можешь вырастить крыло?
Эндион задумался. Настоящий садовник — тот, кто чувствует растение. Он не навязывает форму, он помогает ей раскрыться.
— Я могу попробовать, — сказал он осторожно. — Но не из роз. Из стеклянных деревьев. Они… они хотят летать. Я чувствую. Они всю жизнь тянутся вверх, к звёздам, которые не видели восемь миллионов лет. Если я помогу им — они вырастут в форму крыла.
— Отлично, — кивнула Люку. — Астор, ты астроном. Ты нужен мне с навигацией. Не по звёздам — по абсурду.
— По абсурду? — Астор поднял бровь.
— Мы не знаем, где находятся ваши начальники. Но мы знаем, что они любят порядок. Значит, они там, где порядка нет. В самом хаотичном месте Вселенной. Мы полетим туда, где всё идёт не по плану. Ты сможешь проложить такой курс?
Астор долго молчал. Потом медленно кивнул.
— Смогу. Если забуду всё, чему меня учили. И вспомню, как смотрел на звёзды просто так.
— Молчун, — Люку повернулась к третьему создателю. — Ты нужен мне с двигателем. Не с топливом — с желанием.
— С желанием? — Молчун нахмурился. Он всё ещё привыкал к своему имени.
— Корабль, построенный из стекла и серебра, не полетит на химии. Он полетит на том, что движет живыми существами. На желании. На надежде. На страхе, который превратился в смелость. Ты восемь миллионов лет подавлял свои желания. Теперь у тебя их миллиард. Направь их в двигатель.
— Я не знаю, как это делается, — признался Молчун.
— А никто не знает, — улыбнулась Люку. — Мы изобретём это вместе. Это и есть перепридумывание.
Серебряный Хвост, который до этого молчал и только перекатывался с боку на бок, вдруг подал голос:
— А я?
— А ты будешь корпусом, — сказала Люку. — Твои серебряные нити — самые прочные, что я видела. Ты сможешь оплести корабль снаружи, чтобы он не развалился при старте.
— Это больно? — спросил червь.
— Не знаю. Но мы будем рядом. Если будет больно — остановимся.
— А если я улечу с вами? — спросил Серебряный Хвост. — Я никогда не был в космосе.
— Ты большой, — заметила Люку. — Корабль тебя не поднимет.
— Я умею сжиматься. — Червь вдруг начал уменьшаться — сегмент за сегментом, серебряные кольца смыкались, уплотнялись, и вот уже вместо гигантского змея на земле лежал небольшой серебряный шар, размером с футбольный мяч.
— Я всегда умел, — донеслось изнутри. — Просто не было причины.
Люку подняла шар. Он был тёплым и слегка вибрировал.
— Ты полетишь с нами, — сказала она. — Все полетят. Кто захочет.
— Я хочу, — сказал Сахарный Куст. — Я никогда не был выше вулкана. А теперь хочу выше. Намного выше.
— Ты — облако. Ты и так высоко.
— Я хочу ещё выше. До звёзд.
Люку посмотрела на собравшихся: биороботы, червь в форме шара, облако, три бывших бога, женщина из архива, фикус. И она сама — принцесса без корабля, без армии, без плана.
— Итак, — сказала она. — Мы строим корабль. Не из металла и пластика. Из надежды, желания, стеклянных деревьев и серебряных нитей. Мы назовём его «Абсурд».
— Почему «Абсурд»? — спросил Интеграл.
— Потому что он не должен летать. Но будет. Как и мы все.
Она подняла руку, и все — каждый по-своему — подняли свои конечности, чашки, листья, искры.
— За «Абсурд», — сказала Люку. — За корабль, которого нет, пока мы его не придумали.
— За «Абсурд»! — ответили все.
И стеклянный лес зазвенел в такт, потому что даже деревья чувствовали: сегодня начинается что-то невозможное.
А невозможное, как знала принцесса Люку, — это просто то, что ещё никто не сделал.
Конец седьмой главы.
Продолжение тут 👇
Подписывайтесь, чтобы не пропустить продолжение ПОДПИСАТЬСЯ