оглавление канал, часть 1-я
Я хмыкнула:
— Ну и что из всего тобой сказанного я должна понять? Может, тогда уж сразу — в тайгу да зарыться поглубже?
Я пыталась сказать это с иронией, а получилось как-то трагично, почти отчаянно.
Прасковья, грустно глядя на меня, ответила:
— А как хочешь, так и понимай. Ты девка умная. А более я сказать тебе ничего не могу. И так уже лишнего наболтала.
Я только головой покачала в досаде. Если это называется «наболтала», то что тогда про меня говорить?
А знахарка вдруг добавила задумчивым голосом:
— А что касаемо тайги, то может статься, и такое время настанет…
Я вытаращилась на неё, не хуже того барана, что смотрел на новые ворота. Она что, серьёзно это про тайгу? Ну, дожили, блин!
Не успела я как следует испугаться, как Прасковья совсем обыденным тоном, каким бабки на завалинке разговаривают, спросила:
— А что Зойка-то тебе рассказала? Чего примчалась? Сколь времени носа не казала, а тут…
Стало понятно, что «привязывать Прасковью к лавке» мне не придётся. Похоже, это она меня «привязала».
Не отвечать на её вопрос, упираться или врать смысла я не видела. Я знала, что при всей её скрытности так или иначе, но за помощью, случись чего, бежать мне больше не к кому. То, что она не говорит всего, что знает, — это одно. Но главным-то было то, что она ЗНАЕТ. Следовательно, сможет помочь в трудную минуту.
Поэтому я рассказала всё, как было: и про загадочных и непонятных «они», и про Славку, и про записи прадеда, за которыми сестрица явилась.
Прасковья слушала молча. А я, не знаю почему, вдруг в конце ляпнула:
— Мне кажется, что Зойка что-то недоговаривает.
Помедлила и закончила, не сдержав горечи:
— …А может, даже и врёт.
Старая знахарка покачала головой, поджав по-старушечьи губы:
— Ты погоди… Не торопись с выводами то. И на сестру напраслину не наводи. Зойка старшая тебе. Не скажу, что вместо матери, но отвечает за тебя, как сестре и положено. И если чего не договаривает, то это не из корысти. Уберечь тебя, видать, от чего-то хочет. — И добавила с уверенностью: — Мне ли того не знать. Вы ж на моих глазах обе росли.
Честно говоря, после этих её слов мне как-то даже дышать стало чуть легче. Я только сейчас поняла, каким тяжёлым грузом лежали у меня на душе Зойкины недомолвки.
После того как затих звук голоса Прасковьи, в доме повисла давящая тишина. Мы сидели молча друг напротив друга, каждая занятая своими мыслями. Не знаю, о чём думала моя хозяйка, а я пыталась утолочь в своей голове бунтующие мысли.
И вдруг на улице тихо заржала Карька, будто её что-то встревожило. Не зверь — человек. И это словно сдёрнуло с нас какой-то морок неподвижности. Я вскинулась, глядя напряжённо в окно. Откуда бы здесь взяться человеку, да ещё в такую пору?!
А Прасковья, будто не замечая моей встревоженности, молча поднялась со своего места и стала неторопливо убирать со стола. Только её напряжённая спина да резкие движения выдавали её озабоченность.
Стало понятно: «приём» окончен. Причём окончен ничем. Если я по приезде сюда знала очень мало, то сейчас мне казалось, что я стала знать ещё меньше. По крайней мере, вопросов и загадок прибавилось.
Я поднялась из-за стола и стала обуваться у порога. Лошадь на улице больше не ржала, а только громко фыркала, точно подгоняя меня.
Прасковья молча наблюдала за мной, а потом торопливо прошла за печку и через мгновение показалась оттуда с небольшим узелком. Протянула мне со словами:
— На-ка вот, возьми. Корень лопуха. Ты ведь за этим приезжала? — И скупо улыбнулась, точно прочитала мои мысли.
Я, точно во сне, взяла узелок из рук хозяйки. И уже собираясь выйти, замерла на самом пороге и, обернувшись, как-то беспомощно спросила:
— И что мне теперь делать?
Старая знахарка посмотрела на меня без тени насмешки и проговорила, будто в раздумье:
— А ты спроси у Зойки, что ей сказала Евдокия перед смертью. Может, чего и прояснится. — И добавила, глядя на меня странным, изучающим взглядом: — От её ответа будет многое зависеть.
Я внимательно глянула на неё, словно собиралась прочитать в её глазах ответы на свои вопросы. Но взгляд синих глаз был спокойным и каким-то уставшим.
Тяжело вздохнув, я спросила:
— Думаешь, бабуля ей успела рассказать что-то такое про прадеда, что может быть важным?
Прасковья почти равнодушно пожала плечами:
— Я сего знать не могу. Но помни, что Евсею всегда сподручнее было держать в руках кузнечный молот, чем перо.
Мне ещё хотелось спросить её, что же именно будет от Зойкиного ответа зависеть, но язык внезапно сделался будто деревянным, и я только и сумела, что молча кивнуть головой, прощаясь.
Старая знахарка, чуть склонив голову набок, устало проговорила:
— Ступай, дитятко…
На мгновение мне показалось, что она хочет ещё что-то добавить. Я замерла в ожидании уже в проёме открытой двери, и тут опять коротко заржала Карька. Теперь в этом звуке уже было слышно почти требование.
Я в последний раз глянула на Прасковью. Она встретила мой взгляд спокойно и как-то отстранённо, как будто уже была не здесь, а где-то далеко, в неведомых для меня далях.
Выйдя на крыльцо, я с облегчением выдохнула, только сейчас поняв, что внутри дома по неведомой мне самой причине всё это время сдерживала дыхание.
Карька танцевала на привязи, взволнованно фыркая. Я настороженно огляделась по сторонам, не вовремя вспомнив, что забыла взять с собой карабин. Не то чтобы я боялась диких зверей, но в лесу иногда встречались существа и пострашнее зверей. В наших краях в последние годы ничего такого, вроде бы, не наблюдалось. Но всё меняется.
К тому же я помнила слова знахарки насчёт «ходи да оглядывайся». Насколько я её знала, просто так она ничего не говорила.
Я подошла к лошади и успокаивающе погладила её по морде:
— Тихо, тихо, девочка… Никого здесь нет.
Карька замотала головой, словно не соглашаясь с этими словами. Я опять огляделась.
В прибрежных камышах зашуршал ветер, и слабая рябь побежала по спокойной глади озера. Где-то в лесу вдруг заполошно застрекотали сороки, предупреждая о приближении человека.
Словно отвечая на этот звук, ветер усилился. Упругий порыв ворвался в кроны деревьев, срывая остатки жёлтых листьев с обнажённых берёз. Загудели, заволновались кроны могучих деревьев.
Кобылка заплясала на месте, чуть не вырывая повод из рук.
Едва я вскочила в седло, как Карька рванула с места, будто за нею гналась стая волков. Не ожидая такой резвости от всегда спокойной, почти флегматичной кобылки, я едва не свалилась на землю.
Меня изрядно потрепало ветками деревьев, прежде чем я смогла образумить лошадь. Натянутые поводья заставляли её храпеть и танцевать на месте. Очевидной, видимой причины для такого поведения лошади я не находила.
Но на всякий случай спустилась с седла и повела кобылку в поводу, недовольно ворча:
— И чего на тебя нашло? Никого здесь нету… Посмотри, у меня лицо из-за тебя словно я в шиповнике валялась — всё исцарапанное! От кого, от кого, но от тебя я такого не ожида-ла…
На последнем слове я запнулась, напряжённо замерев.
Карька, не иначе как вняв моим попрёкам, уже не рвала повод из рук, но по её шелковистой коричневой шкуре волнами пробегала дрожь. Она косилась на меня лиловыми глазами и тихонько фыркала.
А у меня вдруг задеревенела спина, будто кто-то приложил ко мне кусок льда. Кожа на голове под волосами стала до болезненности чувствительной, ощущая малейшее дуновение ветра.
Холодная волна страха выползла откуда-то из густых зарослей, окутывая меня своей знобящей прохладой, и я была готова лететь отсюда куда подальше, не разбирая дороги, ломая кусты, как совсем недавно моя кобылка.
Но я продолжала стоять на месте, замерев, словно в один миг превратилась в камень. Нужно было оглянуться, чтобы убедиться, что позади меня никого нет. Но я не могла. Не могла себя заставить сделать это простое движение.
Преодолевая свой необъяснимый страх, я наконец медленно, всем телом развернулась назад, готовясь увидеть…
Ну конечно, никого там не было!
Берёзовый молодняк, через который меня так стремительно пронесла лошадь, что моя физиономия стала похожа на то, как если бы я дралась с кошкой, просвечивал насквозь. Листья с берёзок уже облетели, и я могла видеть достаточно далеко, чтобы не опасаться внезапного нападения со спины.
С близстоящей сосны, с нижней ветки, тяжело взлетела большая птица — и всё. От хлопанья её крыльев у меня на мгновение остановилось сердце.
А потом я громко, во весь голос выругалась:
— Чтоб тебя…!
Больше никого живого поблизости не наблюдалось.
Мне вдруг моментально вспомнились все россказни, что шёпотом передавали друг другу наши деревенские бабки про «дурное место».
Я постояла ещё немного на месте, ожидая, когда внезапно охвативший меня холод не стечёт вниз, в сырую озябшую землю, заползая под корни деревьев. Выдохнула с некоторым облегчением, вывела Карьку на тропу и села в седло.
Лошадь сразу пошла быстрой рысью. А я её не сдерживала. Память о внезапно накатившем страхе всё ещё жила во мне, свернувшись тугим клубком где-то в затылке.