Славка пришёл из школы и сразу в ванную. Не разулся, не крикнул «мам, есть хочу!», а прошёл мимо кухни молча.
Я стояла у плиты. Вышел через десять минут: глаза красные, лицо мокрое. Сел и начал есть так, будто каждое движение давалось с усилием. Десять лет, а сидит, как старик после смены.
– Что случилось?
– Ничего.
– Славка. Я вижу.
Нижняя губа дрогнула, он прикусил её.
– Анжела Витальевна сказала, что я неуправляемый. При всём классе. Что таких надо в коррекционную школу.
Ложка в моей руке звякнула о край тарелки.
– Она всегда так. Только меня. Вовчик Панов разлил воду, она засмеялась. Я уронил пенал: «Опять ты, Святослав. Тебе особое приглашение нужно?»
Говорил ровно, без слёз. Всё выплакал в ванной, а теперь пересказывал сухо. И от этого у меня внутри стало холодно.
– Давно?
– С сентября.
Три месяца. Мой сын три месяца приходил домой и молчал. Потому что когда учительница при всех говорит, что ты ненормальный, начинаешь верить.
Я вымыла тарелки. Руки надо чем-то занять, когда поднимается горячее и злое.
– Завтра пойду в школу.
***
Пришла к четвёртому уроку. Второй этаж, кабинет двенадцать. Пахло хлоркой и столовой, и от этого запаха качнуло лет на двадцать назад.
Постучала. Открыла.
За столом женщина в бежевом пиджаке, очки в тонкой оправе.
И вот скажите, бывает так, что узнаёшь человека не по лицу, а по ощущению? Когда холодеют пальцы и во рту появляется привкус железа?
Анжелка Кривцова. Девять лет в одном классе. В седьмом вытащила мой дневник и читала вслух перед всем классом. В восьмом написала на доске «Ирма-дурма». В девятом подложила в шкафчик дохлую мышь и два месяца называла «мышиная подружка». Та, от которой я двадцать лет назад уехала в другой район.
Она меня не узнала.
– Здравствуйте, вы мама Святослава?
Голос стал ниже, а вот манера та же: подбородок вверх, смотрит поверх очков.
– Ирма Геннадьевна? – заглянула в журнал.
– Да.
Ни один мускул не дрогнул. Хотя в нашем классе Ирма была одна.
– Святослав сложный мальчик. – Открыла тетрадку в розовой обложке: таблица с датами, красные пометки. – Не слушает, отвлекается, мешает другим.
– Он говорит, что вы при всём классе назвали его неуправляемым. И про коррекционную школу.
Анжела сняла очки, протёрла краем пиджака.
– Я использовала слово «неуправляемый» в контексте поведения. Вертится, роняет вещи, перебивает.
– Ему десять лет. Они все вертятся.
– Не все. – Надела очки. – Некоторые умеют себя вести. Вопрос воспитания.
Щёлкнуло внутри. Не злость, а узнавание. Эту интонацию я уже слышала: «Ты хуже других. Проблема в тебе». Двадцать лет назад говорили мне. Теперь говорят моему сыну.
– Анжела, – сказала я. Без отчества. Тихо.
Рука с ручкой зависла над тетрадкой.
– Ты меня не помнишь?
Пауза. Видела, как она перебирает лица, годы. Нашла.
– Ирма... Кузнецова?
– Ирма Кузнецова. Седьмой «Б». Третья парта у окна.
Она положила ручку медленно.
– Давно не виделись.
– Двадцать лет. – Я сцепила пальцы на коленях. – Ты не заметила, что я ушла после девятого.
– Ирма, послушай...
– Нет, это ты послушай. – Голос не повысила, просто перестала сдерживать. – Ты читала мой дневник вслух. Писала на доске прозвища. Из-за тебя три года болел живот каждое утро, мама таскала по врачам. А у меня не гастрит был. У меня была ты.
Пальцы на столе мелко дрожали. Она убрала руки под стол.
– Мы были дети.
– Были. А теперь взрослая, с дипломом. И делаешь то же самое с моим сыном. Три месяца он приходил домой и плакал в ванной. Пацан, который раньше болтал без остановки, замолчал. Потому что учительница каждый день говорит, что он ненормальный.
Тишина в кабинете была такая, что я слышала, как за стеной бьют мячом об пол.
Представляете? Два взрослых человека, между ними розовая тетрадка. И двадцать лет, которые будто и не прошли.
Анжела сняла очки. Без них лицо стало мягче и старше.
– Святослав шумный мальчик, – сказала она.
– Шумный, да. Но не неуправляемый. Есть разница.
– Есть, – согласилась она тихо.
Я встала.
– Я не иду к директору. Пришла сказать одно: в тринадцать я каждый день мечтала провалиться сквозь пол. Не хочу, чтобы мой сын мечтал о том же.
Она не ответила. Смотрела на розовую тетрадку.
Я вышла. Дошла до лестницы, прислонилась к стене. Руки тряслись. Двадцать лет я репетировала этот разговор в душе и за рулём. И ни разу не думала, что после будет так пусто.
***
Вечером Славка делал уроки на кухне. Тихо, только кран капал. Третий месяц уже, и Остап третий месяц обещал починить.
– Мам, ты ходила?
– Ходила.
– Она будет злиться?
– Не будет.
Он не поверил. И правильно. Я сама не знала. Но если начнёт опять, вернусь к директору. Не смогла защитить себя в тринадцать, зато могу защитить его в десять.
Включила чайник, достала две чашки: свою, с трещиной по донышку, и Славкину, с облезлым человеком-пауком. Поставила перед ним. Он взял, отхлебнул, не отрываясь от тетрадки.
Где-то в кабинете двенадцать Анжелка, может, ещё смотрит на розовую тетрадку. А может, уже уехала. Люди-то умеют забывать то, что делали. А те, с кем делали, помнят за двоих.
Но это неважно. Важно, что Славка допил чай, закрыл тетрадку и сказал:
– Мам, а завтра можно я сам ей скажу? Если начнёт опять?
– Можно. Даже нужно.
Он ушёл к себе. Кран капал. Чай остывал в моей чашке с трещиной.
Мне было тринадцать, когда я перестала верить, что взрослые могут защитить. Мне тридцать три, и я знаю: могут. Если захотят.
Вас в школе кто-нибудь травил? Встретили бы сейчас, что бы сказали?
Вам может понравиться:
Спасибо, что были со мной до конца! Всем хорошего дня!