В электричке до станции Йанцев Зиен пахло старостью, яблочной кожурой и чем-то ещё — сладковатым, как в кабинете школьной медсестры, где на подоконнике вечно цвёл алоэ, а за дверью кто-то тихо плакал, не переставая. Вагоны были почти пустые, и оттого каждый звук приобретал характер намерения: шуршание газеты в руках у мужчины напротив звучало как предупреждение, хриплый кашель старухи у тамбура — как условный сигнал, а дребезг стекла в раме — как чьё-то нетерпеливое постукивание ногтем с другой стороны.
Я ехал к матери.
Во всяком случае, так было записано у меня в блокноте:
20:10 — Йанцев Зиен. Приехать к матери. Не смотреть в окна после платформы.
Последняя строчка была подчёркнута дважды. Почерк был мой, но такой, каким я обычно пишу во сне: слишком аккуратный, чуть наклонённый влево, будто написанное уже от кого-то скрывают.
За окном тянулись дачи, гаражи, ларьки с выцветшими надписями «ПРОДУКТЫ 24», чёрные тополя, серый снег, который никак не решался стать настоящей зимой. Потом начался участок, где окна действительно лучше было бы не использовать по назначению. Там рельсы шли вдоль бетонного забора, исписанного бессмысленными словами: «МЯСО», «ВЕРНИ», «ОН СПИТ В ТЕПЛОТРАССЕ». Некоторые буквы были выведены детской рукой, некоторые — как будто пальцем в саже. На одном пролёте кто-то начертил мелом большой циферблат без стрелок.[1]
Я всё-таки посмотрел.
Сначала ничего особенного. Пустырь, ржавая будка, сугробы, собака с чем-то тёмным в зубах. Потом — фигура в красном берете, стоявшая так близко к путям, что электричка должна была её зацепить. Но не зацепила. Она не шелохнулась, только подняла лицо и посмотрела прямо в моё окно.
Лицо было лицом матери, если бы мать успела умереть лет двадцать назад.
Я отшатнулся и ударился затылком о холодную стенку вагона. Мужчина напротив медленно опустил газету. Это была «ГЖЗРДЕРСН» за 2003 год, хотя на дворе стоял ноябрь 2024-го, и газета была свежая, пахла типографской краской. На первой полосе вместо фотографии политика чернело моё школьное фото — то самое, где я стою на линейке с нелепым белым бантом на груди и смотрю мимо объектива, потому что справа от фотографа, я помню, кто-то шепнул мне на ухо: «Когда вырастешь, не входи в квартиру сразу».
— Приехали, — сказал мужчина.
Электричка ещё не остановилась.
Я сошёл на Йанцев Зиен в 20:07, хотя по расписанию прибыть должен был в 20:10. На платформе висели часы с секундной стрелкой, которая дёргалась назад каждые три деления. Людей было мало: подросток в школьной форме без верхней одежды, женщина с авоськой апельсинов, двое полицейских, очень похожих друг на друга, как братья-близнецы или плохо отпечатанные копии. Из динамиков над кассой шёл шёпот, официально маскирующийся под объявление:
— Уважаемые пассажиры, будьте внимательны. Если вы видите на платформе себя, не вступайте в разговор. Повторяем...
Дальше плёнку словно зажевало.
Станция выглядела так, будто её строили в разные эпохи люди, не доверявшие друг другу. Новая вывеска «ЙАНЦЕВ ЗИЕН» сияла диодами над стеной из жёлтого советского кафеля, а под ней чернела дверь с табличкой «КОМНАТА МАТЕРИ И РЕБЁНКА», где слово «ребёнка» кто-то соскоблил ножом. Осталось только: «КОМНАТА МАТЕРИ И ».
Я не был здесь одиннадцать лет. Или пятнадцать. В таких местах память отсыревает, как обои в угловой квартире, и начинает отходить от стен целыми пластами. Я помнил, что от станции до дома матери — десять минут пешком мимо рынка, хлебозавода и трамвайного кольца, где зимой всегда стоял один и тот же трамвай без номера. Я помнил киоск с шаурмой, в котором никогда никого не было. Помнил зоомагазин «Лемур», хотя лемуров там не продавали, только аквариумных рыб, сухой корм и почему-то церковные свечи.
Городок лежал на мне, как чужое пальто: знакомый вес, но другой размер.
У выхода с платформы стоял газетный стенд. Все газеты в нём были сегодняшние, кроме одной: тонкий районный листок «Наш Йанцев Зиен», датированный 14 января 1998 года. На сгибе листка проступило влажное пятно, и я зачем-то развернул его. Внизу второй полосы, между заметкой о прорыве теплотрассы и рекламой стоматологии, было маленькое объявление в чёрной рамке:
ПРОПАЛ РЕБЁНОК, 9 ЛЕТ.
Откликается на зов.
Последний раз его видели у трамвайного кольца.
Особая примета: знает, что происходит дальше.
Фотография — тоже моя.
Но не из детства. На ней мне было столько лет, сколько сейчас.
Я аккуратно сложил газету и сунул в карман. Сделал это так естественно, словно давно привык находить себя в некрологах, объявлениях и чужих альбомах. Возможно, привык. Некоторые навыки возвращаются раньше воспоминаний.
У турникета сидела дежурная в синем форменном жакете. Перед ней на столе стояла кружка с остывшим чаем, миска с карамельками и старый ламповый телевизор без звука. На экране шёл какой-то концерт: женщина в белом платье пела в микрофон, не открывая рта. Дежурная вязала что-то тёмное и длинное, похожее то ли на шарф, то ли на человеческий рукав.
— Ваш билет, — сказала она, не поднимая глаз.
Я протянул ей смятый билетик.
Она посмотрела на него и улыбнулась так, как улыбаются врачи перед словом «ничего страшного».
— Обратного у вас нет, — заметила она.
— Куплю потом.
— Потом здесь не работает, — сказала она и впервые подняла на меня глаза.
У неё были мамины глаза. Не цвет, не разрез — выражение. Усталое нетерпение человека, который уже десятый раз объясняет очевидное тому, кто почему-то всё время забывает.
— Вы к ней? — спросила она.
Я кивнул.
— Тогда вам лучше по Лесной не ходить. Сегодня там снова показывают.
— Что показывают?
Она пожала плечами.
— Вас.
Я хотел переспросить, но в этот момент телевизор у неё на столе затрещал, пошёл полосами, и женщина в белом платье повернула голову прямо ко мне. Теперь рот у неё был открыт очень широко, как у человека, который кричит под водой. Звука всё равно не было. Только снизу по экрану поползла бегущая строка:
ЕСЛИ ТЫ ЭТО ЧИТАЕШЬ, НЕ ВЕРЬ ПЕРВОМУ АБЗАЦУ. ОН ПЕРЕПИСАН.
Я моргнул — и строка исчезла. На экране уже шла реклама майонеза.
Дежурная снова вязала, будто ничего не произошло.
На улице снег начал падать крупнее, но не сверху вниз, а как-то косо, будто его сдувало из невидимой щели между домами. У станции стояли маршрутки с номерами, которых не бывает: 0, 77АА, 3/9. Внутри одной сидели люди и смотрели не в окна, а в потолок. У другой на лобовом стекле было мелом написано: В НИКУДА.
Я пошёл пешком.
По дороге всё было почти правильно. Именно это и пугало сильнее всего. Кондитерская на углу, где раньше продавали ром-бабы и заветренный зефир, теперь стала пунктом выдачи заказов, но в витрине всё ещё стоял пластмассовый торт с пыльной клубникой. Аптека работала круглосуточно, как и раньше, только зелёный крест на фасаде мигал неравномерно, выбивая азбукой Морзе что-то слишком длинное, чтобы быть случайностью. Во дворе панельной девятиэтажки качели сами покачивались, хотя ветра не было. В окне первого этажа телевизор показывал снег, а в этом телевизионном снегу кто-то шёл.
У хлебозавода пахло тёплой коркой и дрожжами. Этот запах на секунду успокоил меня так сильно, что я почти рассмеялся от собственной впечатлительности. Просто город. Просто поздний вечер. Просто возвращение туда, где не был слишком долго. Просто мать, которую давно нужно было навестить.
Тут я увидел вывеску.
Зоомагазин «Лемур» был на месте, только витрина его была завешена изнутри газетами, а поверх, от руки, красной краской, неровно было написано:
МЫ ЗАКРЫТЫ ИЗ-ЗА СМЕРТИ АВТОРА
Я остановился. В стекле отразился я — и на мгновение второй я, стоявший у меня за правым плечом. Когда я обернулся, за спиной была только улица, фонарь и следы на свежем снегу. Мои следы. И ещё одни, точно совпадавшие с моими, только чуть глубже, будто тот, кто их оставил, был тяжелее меня или твёрже существовал.[2]
Трамвайное кольцо оказалось пустым. Тот самый вагон без номера стоял на месте, серо-красный, облупленный, с темными окнами. Контактная дуга была опущена, рельсы под снегом поблёскивали, как хирургический инструмент.
Дом матери был через двор: кирпичная пятиэтажка с аптечным запахом подъезда, облупленной синей дверью и кодовым замком, который никогда не работал. Над козырьком подъезда лампочка мигала с длинными паузами, в течение которых дом как будто исчезал и снова возвращался, уже немного не тот.
На двери подъезда висело объявление, распечатанное на офисной бумаге:
Я стоял перед дверью и вдруг с холодной ясностью понял две вещи.
Во-первых, я не помнил лица матери. Совсем. Ни одной достоверной черты, кроме того нелепого ощущения узнавания, которое уже второй раз за вечер обмануло меня.
Во-вторых, я не помнил, кто именно позвонил мне три дня назад и сказал её голосом:
— Приезжай. Кажется, я наконец нашла ту страницу, где ты пропал.
Домофон не работал, как и прежде. Я толкнул дверь и вошёл в подъезд. Внутри пахло сыростью, варёной свёклой и чем-то медицинским, как в процедурном кабинете. На стенах были детские рисунки: солнце, домик, дерево, семья из трёх человек с одинаковыми круглыми лицами. На одном рисунке вместо лица у матери был нарисован дверной глазок.
Лифт, конечно, не работал. Мать жила на четвёртом.
На первом этаже у почтовых ящиков стояла коляска без ребёнка, но она едва заметно качалась.
На втором у двери квартиры № 17 висел венок из искусственных гвоздик и новогоднего дождика. На третьем из-за одной двери доносился звук включённого телевизора, и диктор очень вежливо, очень отчётливо произносил моё имя по слогам.
На лестничной площадке между третьим и четвёртым этажом я увидел себя (и не себя одновременно).
Он стоял спиной ко мне у окна и смотрел во двор. Пальто на нём было моё, ботинки мои, даже правая штанина была чуть забрызгана той же серой кашей, в которую я вступил у станции. Он услышал мои шаги, но не обернулся.
— Не подходи к двери, — сказал он моим голосом. — Она уже знает, что ты дочитал до этого места.
У него в руке был мой блокнот.
Он медленно поднял его, раскрыл на странице, которую я никогда не видел, и, всё так же не оборачиваясь, произнёс:
— Если хочешь остаться собой, не дай ей сказать ⋮ ⋯ ⋰ ⋱ ⋯ ⋮
И в этот момент за дверью квартиры 42 — маминой квартиры, я был уверен, что маминой, хотя уже не мог объяснить почему, — щёлкнул замок.
[1] См. статью «О синкопированном времени в пригородной визуальной среде», Вестник прикладной темпорологии, № 4, 1997: «Циферблат без стрелок не показывает отсутствие времени; он показывает, что время уже было кем-то вынуто и унесено, как вынимают лампочку из подъезда».
[2] Ср. фрагмент из книги Практика вторых следов (изд. без выходных данных, с. 12): «Если след в снегу глубже тебя, значит, по нему уже прошёл тот, кто знает твой вес лучше, чем ты сам».