На центральный железнодорожный вокзал соваться было безумие, там всегда дежурили наряды линейной милиции, Валерий выбрал другой путь, добраться до небольшой товарной станции «Восточная Сортировочная» на самой окраине промышленной зоны. Оттуда рано утром уходили почтово-багажные поезда и рабочие электрички, там можно было договориться с машинистом за золотое кольцо и уехать зайцем в товарном вагоне.
Выскользнув из подъезда, он сразу провалился по колено в снег, ледяной ветер ударил в лицо, вышибая слёзы, улицы были абсолютно пустынны, ни одной машины, ни одного случайного прохожего, жёлтые пятна редких фонарей едва пробивались сквозь куржак метели. Щедрин шёл, постоянно оглядываясь и шарахаясь от теней деревьев, до товарной станции пешком было не добраться, слишком далеко, можно замёрзнуть насмерть, ему нужен был транспорт. И тут, словно в ответ на его молитвы, из снежной пелены вынырнули тусклые огни, это был трамвай, один из последних ночных рейсов, развозивших рабочих со второй смены металлургического комбината.
На лобовом стекле светилась спасительная цифра семь, тот самый маршрут, конечная остановка которого находилась как раз возле сортировочной станции, Валерий побежал к остановке, размахивая руками, боясь, что многотонная железная гусеница проедет мимо.
Трамвай со скрипом затормозил, распахнулась задняя дверь, Валерий запрыгнул в промёрзший салон и тяжело привалился к стеклу, переводя дух. Двери с шипением закрылись, и вагон, лязгнув, медленно покатился сквозь метель, салон был абсолютно пуст, железные сидения, покрытые инеем, тускло горящие лампочки под потолком и звук компостера, одиноко покачивающегося на поручне. Валерий сел в самый угол, впервые за долгие недели он почувствовал слабое иллюзорное облегчение, он в тепле, он едет, ещё час, и он покинет этот проклятый город навсегда.
Он закрыл глаза, поддавшись монотонному стуку колёс, напряжение понемногу отпускало, он даже начал мечтать, как обустроиться на новом месте, найдёт глупую деревенскую девчонку, очарует её своими манерами. Сущность садиста никуда не делась, она просто спряталась за животным страхом, но внезапно стук колёс изменился, трамвай резко сбавил ход и, свернув на стрелки с таким скрежетом, что у Валерия заложило уши, пошёл по другой ветке.
Щедрин резко открыл глаза и прильнул к замёрзшему стеклу, подышал на него, протерев рукавом небольшую амбразуру, вместо широкого проспекта, ведущего к станции, за окном тянулись бесконечные глухие заборы с колючей проволокой, трубы котельных и чёрные силуэты заброшенных заводских складов. Трамвай свернул в старую промышленную зону, на ветку, которая использовалась только для перегона списанных вагонов в резервное депо, паника ударила в голову с новой силой. Валерий вскочил, бросился к дверям, попытался разжать холодные створки руками, но пневматика держала намертво.
— Эй! — закричал он, пробираясь по шатающемуся салону к кабине водителя. — Куда ты едешь? Останови! Мне на вокзал надо! Открой двери!
Он забарабанил кулаками по перегородке, отделяющей салон от кабины, но ответа не было, трамвай продолжал ползти сквозь кромешную тьму, заезжая в глубокий занесённый снегом тупик, окружённый бетонным забором. Наконец вагон дёрнулся в последний раз и замер, в салоне погасло освещение, отключились обогреватели, наступила мёртвая звенящая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра за окном. Валерий отпрянул от кабины, он задыхался, его глаза лихорадочно бегали по тёмному салону в поисках аварийного молотка, чтобы разбить окно, но крепёж был пуст.
И тут дверь кабины машиниста медленно с тихим скрипом отодвинулась, в проёме показался силуэт, тусклый свет уличного фонаря упал на лицо, это была она, Антонина Макаровна, в тёплой форменной куртке работников депо с неизменно спокойным, словно высеченным из камня лицом. В одной руке она держала тяжёлый стальной ломик-монтировку для перевода стрелок, в другой свой потёртый саквояж, Валерий попятился, споткнулся о ступеньку и упал на грязный ребристый пол вагона.
— Вы… вы кто? — прохрипел он, хотя прекрасно знал ответ.
— Я так-то выписал тебе билет в один конец, Валенька, — голос Антонины Макаровны звучал тихо, но в пустом ледяном вагоне он разносился подобно грому. — Ты думал, что сможешь просто уехать? Думал, что твоё золото и мамины связи спасут тебя отсюда? Суд уже здесь, в этом вагоне, и обжалованию приговор не подлежит.
Щедрин попытался встать, выхватить из кармана свой нож, но Антонина Макаровна, несмотря на возраст, двигалась с пугающей скоростью и точностью. Стальной ломик со свистом рассёк воздух и опустился прямо на правое колено Валерия, хруст ломающейся коленной чашечки заглушил его истошный нечеловеческий вопль, Щедрин снова рухнул на пол, корчась от невыносимой ослепляющей боли.
— Не кричи, здесь нас никто не услышит, — спокойно произнесла женщина, отбрасывая ломик в сторону. — Заводской тупик был мёртвой зоной. Твоя мать любила использовать химию, Валенька, она доставала для тебя препараты, чтобы ты ломал волю и жизни маленьких девочек. Вы опаивали их, лишали разума, а потом топтали, значит, и твоё наказание должно быть связано с химией. Но это будет не снотворное.
Она открыла свой саквояж, Валерий сквозь слёзы боли видел, как она достаёт стеклянную банку с какой-то густой желтоватой жидкостью и медицинский шприц с толстой иглой.
— Твои друзья легко отделались, но для тебя, главного архитектора всего этого ужаса, я приготовила нечто особенное, кислота.
Ужас, который испытал в этот момент Валерий, невозможно описать словами, это был абсолютный первобытный кошмар наяву. Он лежал на грязном полу ледяного трамвая со сломанной ногой, совершенно беспомощный перед женщиной, в чьих глазах не было ни капли жалости, только холодная бесконечная пустота. Валерий попытался отползти назад, цепляясь здоровой ногой за сиденье и оставляя на полу мокрый след, его мочевой пузырь не выдержал животного страха, но бежать было некуда.
Антонина Макаровна шагнула к нему, её тень нависла над ним, перекрывая последний свет с улицы, в пустом промёрзшем насквозь вагоне трамвая повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь глухим воем декабрьской метели за окном. Валерий Щедрин, некогда блистательный хозяин жизни, перед которым заискивали чиновники и милицейские начальники, сейчас являл собой жалкое раздавленное зрелище, он лежал на грязном ребристом полу, судорожно прижимая к груди свой дерматиновый баул.
Он попытался отползти, оставляя за собой мокрый след на заиндевевшем полу, но упёрся спиной в холодный металл закрытых дверей, ловушка захлопнулась окончательно. Инстинкт самосохранения, тот самый первобытный страх, который заставляет крысу, загнанную в угол, бросаться на человека, в Валерии так и не проснулся, проснулся торгаш, тот самый номенклатурный сынок, который привык, что в этом мире всё продаётся и покупается. Трясущимися непослушными руками он судорожно расстегнул молнию на своём бауле, выхватил оттуда горсть золотых колец с массивными рубинами, пачки советских старых рублей, перетянутые аптечными резинками, и бросил всё это богатство, целое состояние по меркам восьмидесятых, прямо к ногам пожилой вагоновожатой.
— Антонина Макаровна, возьмите, умоляю вас, возьмите всё! — голос Валерия срывался на визг, по щекам текли слёзы, смешиваясь с грязью и потом. — Тут хватит на две «Волги», на кооперативную квартиру в центре! Вы больше никогда не будете работать, я уеду, клянусь, я исчезну, никто никогда меня не найдёт. Только не делайте этого, я хочу жить.
Антонина Макаровна остановилась и медленно опустила взгляд на разбросанные по грязному полу сокровища, золото тускло поблёскивало в полумраке вагона. Для обычной советской женщины, годами стоявшей в очередях за «Синей птицей» и штопавшей внучке колготки, это были немыслимые деньги, но в глазах вдовы не дрогнул ни один мускул, в них не было жадности, лишь бездонное холодное презрение. Она сделала шаг вперёд, и её тяжёлый рабочий ботинок с хрустом наступил прямо на золотой перстень с рубином, вминая его в грязь.
— Ты думаешь, мне нужны твои бумажки, Валера? — её голос звучал тихо, но каждое слово вбивалось в мозг Щедрина, как ржавый гвоздь. — Мой Матвей Степанович просил тебя остановиться не за деньги, девочки-студентки, которых ты травил химией и рвал на части, плакали не за деньги. Твоя мать скупала на это золото чужие судьбы, она думала, что купила для тебя весь мир, но забыла купить тебе совесть, а теперь твои деньги не стоят даже той грязи, в которой они лежат.
Она наклонилась, Валерий попытался отмахнуться, но мощный удар свободной рукой наотмашь по лицу отбросил его к стеклу. В следующую секунду Антонина Макаровна навалилась на него всем своим весом, прижимая его здоровую ногу коленом к полу, её руки, привыкшие ворочать тяжёлые железные рычаги, сжали его бёдра стальной хваткой. Острые ножницы в одно мгновение распороли плотную ткань его дорогих импортных брюк.
Щедрин закричал, это был крик, от которого, казалось, должны были лопнуть покрытые толстым слоем льда стекла трамвая, но старая промышленная зона, занесённая снегом, была глуха к его мольбам. Химический состав, который Антонина Макаровна добыла с огромным трудом, представлял собой гремучую смесь концентрированных кислот, в ветеринарии его использовали в микроскопических дозах для прижигания тяжёлых опухолей у крупных животных, но сейчас доза была смертельной для любых живых тканей.
Игла вошла глубоко, вакуумный поршень шприца с тихим шипением пошёл вниз, вгоняя ядовитую жёлтую жидкость прямо в средоточие его мужского естества...
Антонина Макаровна тяжело поднялась, аккуратно закрыла пустой шприц колпачком и положила его обратно в саквояж. Затем она достала из кармана старый комсомольский билет мужа, тот самый, который она подбросила Щедрину под дверь, бережно смахнула с него пылинку и положила на грудь бесчувственному Валерию. Суд окончен, приговор приведён в исполнение, она подошла к дверям кабины, нажала кнопку аварийного открытия створок, механизм щёлкнул, двери медленно раздвинулись, впуская в вагон ледяной вихрь. Вдова ветерана шагнула в метель и растворилась в ночи, словно её никогда и не было.
***
Утро выдалось ясным и морозным, снежная буря утихла, оставив после себя гигантские сугробы, около восьми часов утра путевой обходчик, пожилой мужичок в тулупе, брёл вдоль занесённых путей резервного тупика. Он проверял стрелочные переводы, когда заметил одиноко стоящий вагон седьмого маршрута, чертыхнувшись на нерадивых водителей, которые бросили технику не в гараже, обходчик подошёл ближе и заглянул в приоткрытые двери. То, что он увидел, заставило его бросить лом и бежать к ближайшей телефонной будке на проходной завода со скоростью олимпийского спринтера.
Скорая помощь и милицейский УАЗик пробивались к тупику почти час. Когда санитары грузили Валерия на носилки, он был едва жив, обморожение третьей степени усугубило картину, его привезли в ту же самую городскую больницу, куда ранее доставили Привалова и Рожнова. Тот же самый седой профессор-хирург, увидев нового пациента, лишь тяжело оперся о край операционного стола и приказал готовить реанимацию.
Операция длилась шесть часов. Валерию Щедрину спасли жизнь, но это была уже не жизнь, ему вывели специальные трубки, с которыми ему предстояло ходить до конца своих дней. Он превратился в глубокого инвалида, полностью зависящего от медицинских процедур и ухода.
Майор уголовного розыска Виктор Миронов стоял в коридоре реанимации, сминая в кулаке свою кроличью шапку, перед ним на клеёнчатом стуле лежали вещественные доказательства, изъятые с места преступления: разбросанные золотые кольца, пачки денег и старый комсомольский билет на имя Чугунова Матвея Степановича. Пазл сложился окончательно, Миронов закрыл глаза, вспоминая то весеннее дело об избитом насмерть старике-ветеране, которое ему приказали закрыть сверху, дело, которое он, стиснув зубы, убрал в сейф, понимая свою беспомощность перед системой.
Теперь система рухнула, и из её обломков восстал страшный мститель, точнее мстительница. А в это же самое время на другом конце области, в холодной и сырой камере следственного изолятора, сидела Тамара Игоревна Щедрина. Бывшая хозяйка города, перед которой трепетали министры, теперь носила серую тюремную робу, в тот день к ней в камеру зашёл следователь из Москвы, ведущий дело о хищениях, и не стал скрывать правду, сухо, казённым языком зачитав ей телефонограмму из городской больницы о состоянии её сына.
Сокамерницы потом рассказывали, что то, что произошло с некогда железной леди, было страшнее любого приговора суда. Тамара Игоревна не плакала, она издала глухой утробный вой, упала на бетонный пол и начала биться головой о стену, раздирая ногтями собственное лицо. Её больной извращённый мир, центром которого был обожаемый сын, рухнул, превратившись в радиоактивный пепел, она строила империю на слезах других матерей, чтобы защитить своего ребёнка, и именно крах этой империи оставил его беззащитным перед лицом истинного правосудия.
В ту ночь в камере СИЗО сидела женщина, потерявшая всё. Врачи кололи ей успокоительное, но она лишь раскачивалась на нарах, монотонно бормоча имя сына. Слухи о расправе над главарём банды мажоров разлетелись по городу со скоростью лесного пожара, на заводах, в очередях, в транспорте люди шептались, прикрывая рты рукавицами, официальные газеты молчали, но народ знал всё. В этом молчаливом знании было всё: и первобытный страх перед неизвестным палачом, и глубокое тщательно скрываемое торжество справедливости. Простые работяги, чьих дочерей обижали эти подонки, чьих отцов они ни во что не ставили, внутренне ликовали, вагоновожатая стала для них кем-то вроде народного мстителя, советского Робин Гуда, только методы её были куда более пугающими.
Расследование этого беспрецедентного дела было взято под личный контроль областным управлением внутренних дел. Майор Миронов понимал, что должен найти и арестовать Антонину Макаровну, у него на руках были мотив, понимание её методов и прямой выход на неё через комсомольский билет. Закон требовал покарать женщину, устроившую кровавый самосуд, но когда майор положил перед собой папку с её личным делом, фотографию улыбающейся женщины с орденом Трудового Красного Знамени на груди, вдовы человека, проливавшего кровь за родину, его рука с ручкой зависла над бумагой. Он понимал, что если арестует её, то система, которая породила этих чудовищ, победит снова.
Конец декабря 1983 года. До Нового года остаются считанные дни. Советские граждане достают из закромов баночки с дефицитным горошком, стоят в огромных очередях за мандаринами и готовятся резать салаты под телевизионный «Голубой огонёк», город сверкает гирляндами, из репродукторов звучат весёлые песни, но в кабинете на третьем этаже областного управления внутренних дел царит мрачная давящая тишина.
Майор Виктор Савельевич Миронов сидит за своим потёртым столом, заваленным папками с уголовными делами, в пепельнице дымится забытая папироса «Беломорканал», а перед сыщиком на зелёном сукне лежит маленькая красная книжечка, пробитый комсомольский билет на имя Матвея Степановича Чугунова, тот самый, что был найден на груди изувеченного Валерия Щедрина.
Миронов был опытным опером, он прошёл путь от простого постового до старшего следователя по особо важным делам, видел кровь, видел жестокость, ловил маньяков и грабителей сберкасс, для него закон всегда был абсолютом, чёрным и белым, преступник должен сидеть в тюрьме. Глядя на этот старый потёртый документ, майор впервые в своей жизни почувствовал, как стройная система его координат рушится, он прекрасно помнил тот весенний день, когда к нему в кабинет легла папка с делом об избиении фронтовика. Помнил лица свидетелей, которые сначала давали чёткие показания, а потом, отводя глаза, бормотали про темноту и плохое зрение, помнил звонок по правительственной вертушке от высокого милицейского начальства.
— Виктор, не лезь. Там Щедрина. Затопчет и тебя, и семью твою.
Телефонное право, незримый, но всемогущий закон советской номенклатуры, заставил Миронова тогда отступить, смалодушничать, подчиниться приказу, убеждая себя, что плетью обуха не перешибёшь. И вот теперь эта бумажная волокита, это чиновничье равнодушие обернулись первобытной кровавой резнёй, майор открыл личное дело Антонины Макаровны. Обычная биография советской труженицы, тридцать лет безаварийного стажа в трамвайном депо, грамоты, благодарности, орден Трудового Красного Знамени, ни приводов в милицию, ни скандалов с соседями, идеальный советский человек.
И этот идеальный человек, доведённый до отчаяния слепотой закона, превратился в хирургически точного, безжалостного палач. Миронов знал, что если он сейчас даст ход этой улике, если выпишет ордер на арест вагоновожатой, то дело станет громким, суд будет показательным. За нанесение тяжких телесных повреждений с особой жестокостью, да ещё и группе лиц, Антонине Макаровне грозил огромный срок, учитывая её возраст, это был бы билет в один конец, она бы умерла в женской колонии где-нибудь в Мордовии.
Но кто будет праздновать победу? Система? Те самые коррумпированные чиновники, которые ещё вчера кормились с рук Щедриной? Майор тяжело вздохнул, раздавил окурок в пепельнице, взял комсомольский билет и сунул его во внутренний карман своего форменного кителя.
Он не стал вызывать оперативную группу, не стал брать табельное оружие, вышел из кабинета, завёл свой служебный жёлто-синий УАЗ и поехал на окраину города, в типовой спальный район, где окна хрущёвок светились тёплым желтоватым светом.
Антонина Макаровна открыла дверь после первого же звонка, на ней был всё тот же простой домашний халат, из кухни доносился запах пекущихся пирогов с капустой, она готовилась к приезду внучки на зимние каникулы. Увидев на пороге офицера милиции в форме, женщина не вздрогнула, в её выцветших усталых глазах не было ни страха, ни удивления, она словно ждала его все эти дни.
— Проходите, Виктор Савельевич, — спокойно сказала она, отступая вглубь тесной прихожей. — Чай будете? Только заварила. Индийский, со слоном.
Миронов молча снял фуражку, отряхнул снег с шинели и прошёл на кухню, он сел на табуретку, ту самую, на которую пару месяцев назад опустился Аркадий Привалов, перед тем как получить удар молотком. Сыщик обвёл взглядом идеальную чистоту, ни единого следа, ни капли крови, никаких медицинских инструментов, обычная кухня советской бабушки.
Антонина Макаровна налила крепкий ароматный чай в фарфоровую чашку и поставила перед майором, села напротив, сложив натруженные руки на коленях. Миронов долго молчал, глядя на пар, поднимающийся над чашкой, затем медленно расстегнул китель, достал из внутреннего кармана пробитый комсомольский билет и положил его на клеёнку, разделявшую их.
— Вы потеряли, Антонина Макаровна, — тихо произнес следователь, его голос звучал глухо, без привычных начальственных ноток. — Нашли на товарной станции, возле брошенного вагона, в том самом вагоне лежал Валерий Щедрин.
Женщина посмотрела на красную книжечку, её лицо оставалось непроницаемым.
— Это билет моего Матвея Степановича, он потерял его весной, в тот вечер, когда нелюди забили его до смерти. Спасибо, что вернули, начальник, память всё-таки.
— Они живы, Антонина Макаровна, — Миронов подался вперёд, заглядывая ей прямо в глаза. — Все трое, Привалов, Рожнов, Щедрин, живы, но они больше не мужчины. Щедрин вообще превратился в кусок гниющего мяса, врачи говорят, он будет ходить под себя до конца своих дней. Это профессиональная, выверенная работа, работа человека, который очень долго готовился.
Вдова отпила чай из своей кружки.
— А что врачи говорили весной, когда выписывали заключение, что мой муж умер от сердечного приступа, а не от удара кованым сапогом в висок? Где тогда была ваша медицина, Виктор Савельевич? Где была ваша милиция?
— Мы не могли, — начал было Миронов, но женщина жёстко его перебила.
— Вы могли, вы просто испугались этой начальницы из торга. Вы все испугались, а они смеялись, они ломали жизни молодым девочкам, травили их наркотиками, отбирали честь, потому что знали, дяди в погонах всё прикроют. Мой Матвей не испугался фашистских танков, и я не испугалась. Кто-то должен был вырвать этим бешеным псам клыки, чтобы они больше никого не укусили, никогда!
Слова вагоновожатой падали тяжело, как свинцовые гири, в них была такая страшная первобытная правда, от которой майору стало нечем дышать. Он понимал, что перед ним сидит убийца, да, она не забрала их жизни, но она убила их суть, и всё же в глубине души, там, где под милицейским мундиром билось сердце обычного человека с обострённым чувством справедливости, Миронов знал, она права.
— У меня достаточно улик, Антонина Макаровна, — Миронов постучал пальцем по столу. — Вы могли оставить отпечатки, волосы в том вагоне, если я дам ход делу, вас расстреляют или сгноят в тюрьме. Вы понимаете это? Вы готовы оставить свою внучку сиротой?
Женщина тепло улыбнулась, это была первая улыбка за весь вечер.
— Моя внучка уже взрослая, у неё хороший жених, инженер, а тюрьмы я не боюсь. Я свою войну отвоевала, я сделала то, что должна была, то, за что вам, товарищ майор, платит государство, но вы эту работу выполнить не захотели. Так что арестовывайте, прятаться я не буду.
В кухне снова повисла тишина, слышно было только, как за окном завывает метель, бросая пригоршни колючего снега в стекло. Миронов медленно поднялся, он взял со стола комсомольский билет, покрутил его в руках, а затем подошёл к газовой плите, чиркнул спичкой, включил конфорку и бросил красную книжечку прямо в синее пламя. Дерматин мгновенно вспыхнул, наполняя кухню едким запахом гари, Антонина Макаровна непонимающе смотрела на следователя.
— Я приходил к вам, чтобы проверить адресные данные по старому делу о хулиганстве, — сухо произнес Миронов, надевая фуражку. — Никаких улик на месте преступления найдено не было, преступники, совершившие нападение на граждан Щедрина, Привалова и Рожнова, действовали в масках, опознать их потерпевшие не могут. Следствие зашло в тупик, дела будут приостановлены. До свидания, Антонина Макаровна, с наступающим вас Новым годом, берегите внучку.
Он развернулся и вышел в коридор, хлопнула входная дверь, вагоновожатая осталась сидеть на табуретке, глядя, как на плите догорает последняя улика, связывавшая её с этим страшным возмездием. Система, в лице одного честного офицера, наконец-то признала своё поражение перед материнским горем и народным гневом.
Судьба троих искалеченных мажоров сложилась ужасающе, их некогда крепкая дружба, основанная на деньгах и безнаказанности, рассыпалась в прах. Аркадий Привалов, выписавшись из больницы, попытался вернуться к нормальной жизни, но быстро спился, из-за отсутствия тестостерона его тело обрюзгло, голос стал тонким и пискливым. Местные хулиганы, которых он раньше презирал, регулярно избивали его и отбирали пенсию по инвалидности. Он повесился в своей комнате в коммуналке спустя два года.
Геннадий Рожнов, огромный бывший боксёр, лишившись своей агрессии, превратился в безвольное апатичное существо. Он набрал больше сорока килограммов лишнего веса, перестал выходить из дома и умер от обширного инфаркта, так ни разу и не заговорив ни с кем о том, что произошло с ним в подвале заброшенной котельной.
Но самая страшная участь ждала Валерия Щедрина. Ожог, нанесённый кислотой, не оставил ему шансов на самостоятельную жизнь. Он был прикован к кровати и инвалидному креслу. Поскольку его мать отбывала срок, а родственников не было, вчерашнего принца распределителей отправили в закрытый интернат для тяжёлых инвалидов на самом краю области, где царили свои жестокие законы.
Санитарки, знавшие из слухов, за что именно он получил свои увечья, относились к нему с неприкрытой брезгливостью, они могли часами не менять ему медицинские трубки, кормили остывшей баландой и откровенно издевались. Валерий, сохранивший ясный ум, был заперт в разрушенном гниющем теле, каждый день его жизни был наполнен унижениями и болью, во сто крат превышающей то, что он причинял своим жертвам. Он прожил в этом аду почти десять лет, умоляя врачей об эвтаназии, но советская медицина бережно хранила его мучительную жизнь до самого конца.
Шли годы, Советский Союз, казавшийся нерушимым монолитом, неумолимо катился к своему закату, эпоха дефицита и закрытых распределителей сменилась ветром перестройки, талонами на сахар и предчувствием великих потрясений. Те громкие уголовные дела начала восьмидесятых, когда за решётку отправлялись могущественные директора торгов и партийные функционеры, постепенно стирались из народной памяти, наступало время других героев и других преступлений.
Но для участников той страшной негласной войны, развернувшейся на заснеженных улицах промышленного города, время навсегда остановилось в декабре 1983 года.
Тамара Игоревна Щедрина, некогда всесильная хозяйка города, отсидела от звонка до звонка, её выпустили по амнистии в самом начале девяностых. Из ворот женской исправительной колонии вышла не ухоженная властная дама в норковом манто и золотых перстнях, а сгорбленная глубоко больная старуха в выцветшем казённом ватнике, страна, в которую она вернулась, больше ей не принадлежала. Ни спецпайков, ни подобострастных взглядов, ни высоких покровителей, все её тайные сбережения, спрятанные на чёрных сберкнижках, сгорели в пламени гиперинфляции.
Но не потеря богатств съедала её изнутри. Все эти годы в тюремной камере она жила лишь одной мыслью: увидеть сына, того самого Валеньку, ради которого она ломала чужие жизни, которого любила той слепой удушающей больной любовью, что в итоге и привела его на край пропасти. С трудом собрав деньги на билет в общем вагоне грязного прокуренного поезда, она отправилась на другой конец области, в закрытый интернат для тяжёлых инвалидов, куда государство сослало её блистательного наследника.
Здание интерната, бывший монастырь, обнесённый глухим забором, встретило её запахом хлорки, немытых тел и кислой капусты, когда Тамара Игоревна вошла в палату на шесть человек, где на железных койках с панцирными сетками лежали всеми забытые калеки, у неё подкосились ноги. В дальнем углу, отвернувшись к облупленной стене, лежал седой иссохшийся человек. В его впалых щеках, беззубом рте и пустом потухшем взгляде невозможно было узнать того лощёного красавца, рассекавшего по городу на вишнёвой тройке.
Мать бросилась к его койке, упала на колени прямо на грязный линолеум, схватила его исхудавшую руку, испещрённую следами от капельниц, и зарыдала, это был страшный надрывный плач женщины, осознавшей весь масштаб своей жизненной катастрофы. Она целовала его пальцы, шептала ласковые слова, просила прощения, но Валерий Щедрин не ответил ей тем же. Он медленно повернул голову, посмотрел на мать абсолютно пустыми стеклянными глазами, в которых не было ни капли сыновней любви, там была только жгучая концентрированная ненависть.
— Это всё ты, — прохрипел он сорванным голосом, это были его первые слова матери за долгие годы. — Ты сделала из меня бога, ты внушила мне, что нам всё можно, что люди, это просто мусор под нашими ногами. Ты тогда, в самый первый раз, не откупила меня от милиции? Если бы ты дала мне получить по заслугам, я бы отсидел пару лет за хулиганство, я бы вышел нормальным мужиком. А ты? Ты своей заботой вырыла мне могилу. Уходи, я не хочу тебя видеть, будь ты проклята.
Тамара испуганно попятилась, задыхаясь от ужаса, слова собственного сына ударили её сильнее, чем мог бы ударить любой палач, в этот момент она поняла самую страшную истину. Не Антонина Макаровна с её кислотой и скальпелями уничтожила Валерия, его уничтожила она сама, своей вседозволенностью, своими взятками, своей извращённой материнской опекой.
Щедрина вышла из интерната, брела по пыльной просёлочной дороге, не разбирая пути, пока не упала в придорожную канаву. Она умерла спустя год в коммуналке, в полном одиночестве, так и не найдя в себе сил снова посмотреть в глаза своему изувеченному творению. Это был финал, который не смог бы придумать ни один, даже самый суровый государственный суд.
А что же следователь Виктор Миронов, тот самый честный мент, майор уголовного розыска, который сжёг на газовой плите главную улику и отпустил народную мстительницу? Удивительное дело, но судьба оказалась к нему благосклонна, в лихие девяностые, когда многие его коллеги ломались, уходили в коммерцию или спивались, Миронов остался верен своему долгу. Он дослужился до звания полковника, вырастил двух прекрасных сыновей и вышел на пенсию с незапятнанной репутацией. Он хранил тайну до конца своих дней, унеся её с собой, веря, что на высшем суде этот должностной проступок зачтётся ему как самое праведное дело в жизни.
Главная же героиня этой трагической эпопеи, Антонина Макаровна Чугунова, прожила долгую, тихую и очень достойную жизнь. Она так и не узнала, что майор Миронов понял всё до конца, она просто приняла его уход как чудо, как знак того, что сам Господь Бог был на её стороне. На следующий день после визита следователя она вывела свой трамвай на маршрут номер семь, как делала это последние тридцать лет, спокойная, уверенная в себе женщина с аккуратной сединой и добрыми руками.
Её внучка, та самая девушка, ради которой Антонина Макаровна собирала медицинские справочники, успешно окончила медицинский институт, стала прекрасным врачом-хирургом. Девушка спасала человеческие жизни, бережно сшивая разорванные ткани и сосуды, даже не подозревая, что когда-то её любящая пекущая пироги бабушка использовала те же самые хирургические навыки для совершенно иных целей.
Внучка вышла замуж за хорошего порядочного человека, родила двоих детей, Антонина Макаровна нянчила правнуков, гуляла с ними в парке, рассказывала сказки. Глядя на эту умиротворённую старушку на лавочке, ни один прохожий не смог бы разглядеть в ней того безжалостного холодного охотника, который в одиночку вырезал под корень банду неприкасаемых мажоров.
Она скончалась в конце девяностых, тихо и безболезненно, во сне, в окружении любящей семьи, её хоронили солнечным летним днём. На кладбище пришло множество людей, коллеги из трамвайного депо, соседи, благодарные пациенты её внучки. На её могиле всегда лежали свежие цветы.