У Петровича руки были такие, что ими, казалось, можно было и мотор перебрать, и избу поднять, и человеку душу вправить, если уж совсем развинтилась. Работал он в маленьком сервисе на выезде из райцентра, где дорога крошилась по весне, а по осени вязла так, что и трактор иной раз думал, ехать ему дальше или нет.
Железный ангар, яма, верстак, печка-буржуйка, чайник с вечной накипью и календарь с прошлогодней датой. Но люди ехали. Потому что Петрович был из тех мастеров, которые слушают двигатель, как доктор — грудь. Другой только капот поднимет, уже начинает деньги считать. А Петрович сперва голову склонит, помолчит, постучит ключом по железу, заведет, погазует и скажет:
— Не мотор у тебя стучит. А твоя голова.
И ведь чаще всего был прав.
В тот день с утра шло все наперекосяк. Сначала привезли «Ниву», у которой хозяин сам поменял сцепление по видео из интернета и теперь не мог понять, отчего у него передачи включаются, как будто зубами. Потом приполз УАЗ с задним мостом, воющим так, словно там кто-то внутри тоскливо пел. Потом отключили свет, и Петрович, матерясь вполголоса, полез к щитку.
В общем, день шел обычный, рабочий, без радости.
И тут к воротам подъехала машина.
Не то чтобы машина — «Волга» старая, черная, длинная, еще из тех, что раньше на свадьбах да в райкомах ходили. Блестела она странно: не новизной, а будто ее всю ночь тряпкой натирали с каким-то упрямством. Подъехала тихо, почти беззвучно. Только снег под колесами хрустнул.
Петрович выпрямился, прищурился.
Из «Волги» никто не выходил.
Он подошел ближе, постучал пальцем по стеклу.
Дверь открылась сама.
За рулем сидел старик.
Не просто пожилой — старый, высохший, как корень. Лицо серое, глаза светлые и какие-то уж слишком спокойные. Одет был аккуратно: пальто, шапка старомодная, шарф. На коленях — кепка.
— Здравствуйте, — сказал старик.
— Здравствуйте, — ответил Петрович. — Что случилось?
Старик посмотрел на него внимательно.
— Машина, кажется, не тянет.
Петрович даже хмыкнул.
— Это мы сейчас посмотрим. Загоняйте.
— Не могу, — сказал старик. — Вы сами.
— Почему?
— Боюсь, не доеду.
Тут Петровичу что-то не понравилось. Не в словах даже. В голосе. Ровный был голос. Чересчур ровный.
— Ладно, — сказал он. — Открывайте капот.
Старик не шевельнулся.
— Откройте сами. Тут рычажок слева.
Петрович открыл. Посмотрел под капот — и сразу удивился. Мотор был чистый, будто только что из музея. Ни тебе нормальной дорожной пыли, ни масляного пота, ни копоти. Стоял себе как картинка. Но машина-то не новая. Так не бывает.
— Когда смотрели последний раз? — спросил Петрович.
— Давно, — сказал старик.
— А что именно не тянет?
— В гору плохо идет.
— Все плохо в гору идут, если им сто лет, — буркнул Петрович. — А кроме этого?
Старик помолчал.
— Иногда глохнет возле кладбища.
Петрович поднял голову.
— Возле какого кладбища?
— Старого.
— А вы откуда ехали?
— Из Заречья.
Заречье было деревней километрах в пятнадцати, не ближний свет. Но дорога туда зимой шла мимо старого кладбища — это верно.
Петрович вытер руки ветошью.
— Ну, заводите.
Старик повернул ключ.
Мотор завелся с пол-оборота.
Работал тихо, ровно. Даже слишком ровно для такой машины.
Петрович прислушался. Потом газанул сам. Потом попросил:
— Еще раз.
Старик повторил.
И вдруг Петровичу стало не по себе.
Потому что звук был знакомый. До странности знакомый. Он его где-то уже слышал. Давно. Очень давно.
Он даже отступил на шаг, всматриваясь в номерной знак.
И тут вспомнил.
Точно такую «Волгу» он видел тридцать лет назад. Не такую же — эту самую. Номер тот же. И в тот день он ее не просто видел.
Он под нее лез.
Тогда Петрович еще не был Петровичем. Был просто Санькой, молодым, злым, с руками в мазуте и головой, полной пустого куража. Работал в автобазе. И однажды вечером к ним привезли черную «Волгу» после небольшой аварии. Машина стукнулась на зимней дороге: занесло, вынесло в кювет, передок помяло. За рулем был председатель райисполкома, а рядом — водитель, дядя Гриша, тихий мужик с усталыми глазами.
Санька тогда был после получки, веселый, дерзкий. Машину подняли, он полез смотреть рулевые тяги. А дядя Гриша рядом стоял и все спрашивал:
— Ну что, парень, до утра сделаете? Мне завтра рано ехать.
Санька, помнится, махнул рукой:
— Сделаем. Куда денемся.
Но не сделали.
Потому что вечером пришел дружок, позвал «на часок». Санька бросил работу недокрученной. Подумал — сойдет. Утром доделаем.
А утром «Волгу» забрали раньше.
И уже к обеду пошел слух: на спуске у старого кладбища машину понесло, руль повело, ударилась о сосну. Председатель выжил. Водитель — нет.
Тогда много было шума, потом замяли. Санька молчал. Никто не доказал, что это из-за той самой недотянутой детали. Да и он сам потом сто раз убеждал себя: мало ли, скользко было, дорога дрянь, резина лысая… Не один же он виноват.
Но с тех пор, когда проезжал мимо старого кладбища, всегда почему-то сбрасывал газ.
Петрович медленно закрыл капот.
Старик все так же сидел за рулем и смотрел на него.
— Вы… кто? — спросил Петрович и сам не узнал своего голоса.
Старик чуть наклонил голову.
— А ты не узнал?
И вот тут Петрович узнал.
Не лицом — лицо время съело. А взглядом. Тем самым усталым, тихим, беззлобным взглядом дяди Гриши, водителя из автобазы.
У Петровича пересохло во рту.
— Этого… не может быть.
— Чего не может? — спросил старик. — Машина старая, да. А дорога все та же.
Петрович оглянулся на ангар. Внутри кто-то стучал молотком, радио сипело. Мир стоял на месте. Все было как всегда. Только у ворот, у черной «Волги», воздух будто сделался гуще.
— Ты мне тогда не докрутил, — спокойно сказал старик. — Помнишь?
Петрович молчал.
— Я долго думал, виноват ты или нет. По-всякому думал. Сначала — виноват. Потом — жизнь такая. Потом опять — виноват. А нынче решил заехать, спросить.
Петрович хотел закурить, да руки не послушались.
— Я… молодой был.
— А я старый был? — спросил старик без злости.
— Не знаю, как вышло…
— Зато я знаю, как.
И вот от этой простоты Петровичу стало хуже, чем если бы на него кричали.
Он вдруг ясно увидел тот вечер: грязный пол автобазы, бутылку, дружка, собственную лень, собственное: ай, и так сойдет. Увидел так отчетливо, будто не тридцать лет прошло, а полчаса.
— Чего теперь-то? — глухо спросил он.
Старик посмотрел вперед, на дорогу.
— Теперь? Да ничего. Мне ехать надо. А машина не тянет.
И тут Петрович понял, что разговор этот не про мотор. Совсем не про мотор.
Он вдруг сорвался с места, побежал в ангар, схватил ящик с инструментом и вернулся. Поддомкратил «Волгу», полез под нее — неумело даже, торопливо, как в молодости. Хотя зачем полез — и сам не знал. Под машиной было холодно, пахло железом и еще чем-то — старым, сырым временем.
Он трогал тяги, гайки, крепления. Все было в идеальном состоянии.
Но Петрович все равно крутил, проверял, тянул ключом каждую мелочь, будто хотел не машину исправить, а ту давнюю ночь.
Руки дрожали.
Старик сидел молча.
Минут через двадцать Петрович вылез весь в снегу, в мазуте, в поту.
— Готово, — сказал он хрипло. — Теперь все как надо.
Старик кивнул.
— А тебе легче?
Петрович опустил голову.
— Не знаю.
— То-то и оно.
Старик надел кепку, взялся за руль. Потом вдруг сказал:
— Ты ведь с тех пор хорошо работаешь. Честно. Я видел.
Петрович поднял глаза.
— Видели?
— А как же. Каждый свою дорогу досматривает.
И впервые за весь разговор в голосе старика послышалось нечто человеческое, теплое даже.
— Я не за местью приехал, Санька. Поздно мстить. Я спросить хотел: понял ты или нет.
Петрович сглотнул.
— Понял.
Старик долго смотрел на него, потом сказал:
— Ну и ладно.
Он повернул ключ.
Мотор завелся мягко, почти ласково.
«Волга» тронулась, медленно выехала с площадки на дорогу и покатила к повороту.
Петрович стоял и смотрел ей вслед.
На повороте у старого тополя машина вдруг будто растворилась в снежной пыли. Не резко, не как в кино. Просто была — и нет.
Только дорога пустая.
Он еще долго стоял.
Потом из ангара высунулся ученик Витька, крикнул:
— Петрович! А где клиент-то? Платить кто будет?
Петрович медленно обернулся.
Лицо у него было такое, что Витька сразу замолчал.
— Запомни, — сказал Петрович тихо. — Никогда не делай работу вполруки. Никогда. Даже если устал. Даже если лень. Даже если никто не увидит.
— Да что случилось-то?
Петрович посмотрел на свои ладони, черные от мазута.
— Да так, — сказал он. — Один старый водитель заезжал.
Вечером он поехал не домой.
Свернул к старому кладбищу, остановился у заросшей ограды, долго ходил между покосившихся крестов, пока не нашел нужную могилу. На камне было выбито:
Григорий Иванович Мальцев.
И годы.
Те самые.
Петрович сел на лавочку, снял шапку.
Сидел долго. Ничего громкого не говорил. Не каялся вслух, не бил себя в грудь. Просто сидел, как сидят люди, когда впервые за много лет перестают врать сами себе.
Потом встал и тихо сказал:
— Прости, Гриша.
Ветер прошелся по сухой траве.
Больше ничего не было.
Но почему-то, когда Петрович ехал обратно, мотор у его старого «Ларгуса» работал так ровно, будто и ему тоже что-то отпустили.