Бабка Степанида сказала ей в лицо:
– Стыдобища-то какая, без мужика ребенка растить!
Алена промолчала. Она много чего могла рассказать про мужиков, но такое не рассказывают, с таким живут.
В деревню Вязовку она приехала в октябре на рейсовом автобусе, с одним чемоданом и пятилетним сыном. Чемодан был тяжелый, а сын был тихий.
Автобус ушел. Обдал пылью обочину, и они остались одни на пустой остановке. Тимка вцепился в рукав материной куртки и не отпускал. Алена потянула чемодан по грунтовке, одно колесико не крутилось, и чемодан то и дело заваливался набок.
***
Калитка скрипнула так, будто жаловалась.
Дом был крайний на второй улице, бревенчатый, с просевшим крыльцом. Тетя Зоя, мамина двоюродная сестра, оставила его Алене, сказав по телефону так:
– Живи, сколько тебе надо. Я в Калуге уже обжилась, обратно не собираюсь.
В сенях пахло сырой штукатуркой и мышами, а на столе лежала клеенка в подсолнухах, выгоревшая почти до белизны. Тимка сел на табуретку, поджал ноги и сказал:
– Мам, тут холодно.
– Ничего, печку сейчас затопим, – отозвалась Алена и пошла искать дрова.
Я эту историю услышала много позже и не от нее самой. Но когда мне рассказывали, я почему-то четко видела именно эту мизансцену: октябрь, пустая остановка, женщина с чемоданом.
И мальчик, который держится за ее рукав. И калитка, которая скрипит.
***
Вязовка стояла на берегу одноименной речки, и это было все, что о ней можно рассказать, не соврав. Три улицы. Магазин, который работал до пяти, а по вторникам не работал вовсе. Фельдшерский пункт функционировал исключительно по средам. Школа находилась в соседнем селе, и до нее нужно было топать четыре километра пешком… или ехать на попутке, если повезет.
Жили здесь в основном старики и те, кому ехать некуда. Молодежь давно перебралась в райцентр или дальше, а огороды держали все, потому что без картошки и капусты зиму не пережить. Коров осталось семь на всю деревню, а собак было больше, чем людей.
Тихо было так, что после девяти вечера было слышно, как на соседней улице кашляет дед Прохор.
Алена устроилась почтальоном за девять тысяч в месяц. Отныне ей нужно было три раза в неделю ходить по деревням с сумкой, разносить газеты, журналы, письма, извещения и пенсии. Работа нехитрая, но ноги к вечеру гудели так, что она садилась на крыльцо и минут десять просто сидела, прежде чем войти в дом.
Тимку определили в садик при школе в соседнем селе. Каждое утро она вела его мимо молочной фермы, мимо развалин коровника, мимо березовой рощи, где осенью пахло грибами и мокрой корой. Он шел молча, держась за ее куртку.
Ни разу не спросил, когда они вернутся домой, потому что, наверное, уже понимал: этого не произойдет никогда.
***
Деревенские заметили Алену сразу. Не потому что новенькая, новенькие тут редко, но появляются. А потому что с ребенком, без мужа, ничего про себя не рассказывает.
В магазине продавщица Людмила Федоровна спросила напрямик:
– А муж-то твой где?
– Нету, – сказала Алена.
Людмила Федоровна кивнула, пробила хлеб и молоко, а через час об этом знала вся улица.
«Нагуляла», «приблудная», «городская», «знаем мы таких». Алена слышала эти шепотки постоянно. Более того, она чувствовала, как разговор стихает, когда она входит в магазин, и начинается снова, когда выходит.
Степанида была не единственная: на колодце, в магазинах были одни и те же слова, одни и те же взгляды. Алена набирала воду, покупала молоко и шла домой. И ничего никогда никому не отвечала.
Тимку в садике дразнили, называли безотцовщиной. Он приходил домой, молча садился за стол и ел суп, не поднимая глаз. Алена садилась рядом с сыном и чистила картошку на завтра, а Тимка потихоньку начинал рассказывать: кто что сказал, кто толкнул, кто отобрал карандаш.
Она слушала и чистила. Одну картофелину, другую, третью. Ведро уже было полное, а она все чистила и чистила, и в этом было что-то терапевтическое.
***
Шесть лет назад Алене было двадцать два года. Она работала в библиотеке, жила в однушке в областном центре и ничего плохого от мира не ждала. А потом случилось то, что случилось. Подробностей она не рассказывала никому.
Тимка родился через девять месяцев, и она его оставила. Не из моральных и религиозных соображений. А просто потому, что это был ее ребенок, и он ни в чем не был виноват.
Пять лет она жила тихо: работала, растила сына и никому никогда не переходила дороги. А потом тот человек узнал о том, что у него, оказывается, есть сын. Как именно он узнал, она так и не поняла, может, кто-то проговорился, а может, сам как-то нашел.
Так вот, он стал приходить к подъезду. Ничего предосудительного не делал, просто стоял и ждал. Иногда звонил и говорил одно и то же:
– Хочу видеть сына.
Алена не хотела, чтобы они виделись, слишком уж она была обижена на бывшего возлюбленного. Она сменила квартиру, но он нашел ее новый адрес за две недели. И вот куда ей было деться?
Тогда она поняла, что если останется в городе, это не кончится. Она позвонила тете Зое, а уже через неделю сидела в автобусе и ехала в Вязовку.
***
Егор жил через два дома. Он был мастером на все руки, но больше всего любил плотничать: крыльцо подлатать, забор поставить, стропила перебрать. Руки у него были как лопаты. А на подбородке виднелся шрам, который он трогал, когда задумывался. Ему было тридцать четыре, и он давно жил один, жена уехала в город семь лет назад и не вернулась.
Он не спрашивал Алену ни о чем. В ноябре привез дрова, свалил у забора и сказал:
– Поленница сама себя не сложит.
И сложил.
Через неделю он починил ей крыльцо. Еще через неделю принес банку молока для Тимки, парного, от своей козы. Алена сказала:
– Не надо.
– Надо, – ответил Егор и поставил банку на крыльцо.
Тимка молоко выпил. А на следующий день, когда Егор проходил мимо, впервые не спрятался за маму, а посмотрел на него из-за забора и не отвел глаз.
Алена заметила это. Я думаю, в тот момент она испугалась больше, чем обрадовалась, потому что привыкла, что за чем-то хорошим обязательно приходит плохое.
***
Сестра Егора Марина пришла к ней в январе, да не в гости, а с серьезным разговором. Она была старше брата на четыре года: полная, крепкая, с рыжеватой косой и зелеными глазами.
– Ты мне вот что скажи, – начала Марина с порога. – У тебя с моим братом что?
– Ничего, – сказала Алена.
– Ну да, – усмехнулась Марина, – знаю я таких. Приехала одна, с ребенком, никто про тебя ничего не знает. Егору тридцать четыре, ему нормальная семья нужна, а не чужие проблемы.
Алена молчала. Она стояла у печки и смотрела на Марину так, как смотрят люди, которые давно устали объяснять.
– Я ничего у него не просила, – сказала она наконец.
– И не проси, – отрезала Марина и ушла.
Дверь хлопнула. Тимка, сидевший в углу с книжкой, поднял голову и спросил:
– Мам, она злая?
– Нет, сына, – ответила Алена и снова взялась за картошку.
После этого Егор не приходил две недели. Но как-то вечером Алена нашла на крыльце банку меда без записки.
***
В феврале в четверг Марину нашли у магазина.
Было уже темно, около семи вечера. Она шла домой с автобусной остановки, возвращалась из райцентра. Кто на нее напал, она не видела, стукнули сзади, повалили на снег, вырвали сумку. Но больше ничего сделать не успели. Залаяли собаки, из крайнего дома вышел дед Прохор с фонариком, нападавший убежал через поле.
Марина пришла домой с разбитой скулой и ободранными коленями, куртка была порвана по шву. Муж хотел звонить в полицию, но она сказала:
– Не надо.
Село загудело, и три дня только об этом и говорили: кто мог это сделать, зачем, почему пострадала именно она.
Но Алена заметила другое. Марина перестала выходить вечером, в магазин ходила только днем, быстро, всегда оглядывалась. И она вдруг почему-то узнала в ней себя…
***
В марте Марина пришла к Алене снова.
Она уверенно вошла в дом, прошла на кухню и села за стол. Алена поставила чайник и достала две чашки. Спрашивать ничего не стала.
Минут пять они сидели молча. За окном темнело, и только слышно было, как на улице лаяла собака, а потом перестала.
– У меня старший Лешка, – сказала Марина, не поднимая глаз. – Ему двадцать, в армии сейчас. Он не от мужа моего. Не от Петра.
Алена не шевельнулась и ничего не сказала. Да и что тут можно было сказать?
– Мне семнадцать было, – продолжила Марина, – мы познакомились на танцах. Я даже имени его не помню…
Чайник зашумел. Алена встала, сняла его с плиты, разлила по чашкам чай и одну пододвинула гостье. Марина даже не заметила.
– Петя, одноклассник-то мой, знал про эти злосчастные танцы, но женился на мне все равно. Сразу женился, не стал ждать живота. Лешку вырастил как своего, ни разу не попрекнул. А деревня не знает. Двадцать лет, и никто не знает. Я и сама почти забыла, пока не...
Она не договорила и тяжело вздохнула. Алена осторожно положила свою руку на ее ладонь.
– Я тебе тогда сказала: знаю я таких, – продолжила Марина после паузы. – А сама какая была? Мне семнадцать, без мужа, нагуляла. Вся разница, что я здесь родилась и люди меня знают. А ты приехала, я на тебя посмотрела и увидела себя... И испугалась, но не за Егора, а за себя.
– Я знаю, – сказала Алена.
Две женщины смотрели друг на друга через стол, через все, что каждая из них пронесла молча. Мне потом описывали эту сцену, и я думала: вот так и бывает, что люди молчат рядом, и в этом молчании больше правды, чем в любых словах.
– Жить-то надо, – сказала Марина.
– Надо, – ответила Алена.
Они допили чай. Марина встала, одернула кофту на бедрах и посмотрела в окно, будто желая убедиться, что улица пуста.
– Пойду. Петру скажу, что к соседке ходила за солью.
– За солью, – повторила Алена.
И Марина усмехнулась.
***
Нападавшего на Марину нашли, это был один пьянчужка из соседней деревни. Марина написала на него заявление, и он получил свое.
А поздней весной деревня стала замечать перемены. Марина Васильевна и городская Алена ходят вместе в магазин. Тимка играет с Маринкиными младшими. А Егор больше не прячется и каждый вечер сидит на Аленином крыльце, длинный, нескладный, с кружкой чая в руке.
На Пасху Марина принесла Алене кулич, не через забор передала, а в дом вошла и даже осталась на полчаса. Людмила Федоровна из магазина видела, как они стояли у калитки и смеялись. Об этом тоже вскоре узнала вся улица…
Свадьбу сыграли летом. Тихо, скромно, отмечали в узком кругу.
Алена была в платье, которое ей подарила Марина, предварительно перешив его.
***
Я слышала эту историю от почтальона, которая сменила Алену на маршруте. Она рассказывала без подробностей, коротко, как рассказывают о чужой жизни, о которой знают далеко не все.
В Вязовке я была один раз проездом. Видела крайний дом на второй улице: крыльцо подновленное, забор ровный, во дворе куры и трехколесный велосипед. На веревке сушились рубашки.
Калитка скрипнула, когда я проходила мимо. Из-за нее выглянул мальчишка лет шести, тощий, большеглазый, серьезный. Посмотрел на меня, потом обернулся и крикнул:
– Пап, там чужой!
И побежал обратно в дом. Калитка за ним закрылась.
Наверняка Алена иногда задумывается о той, прошлой жизни. Что было бы, если бы она позволила Тимкиному отцу видеться с ним? Может быть, ей стоило дать ему еще один шанс?