Люба держала в руках две путёвки — плотные, глянцевые, пахнущие типографской краской. Едут на море, которого ещё не видела, но уже чувствовала каждой клеткой.
Люба смотрела на эти маленькие прямоугольники, где напечатано название отеля, даты вылета, звёздочки, обозначавшие уровень комфорта и ликовала.
Конечно были сомнения, а муки совести шептали: «Ты не имеешь права, ты мать. Должна быть с детьми. Как ты можешь даже думать об отдыхе без них?»
Иван стоял рядом, смотрел на неё и улыбался. Она ценила в нём это терпение все шестнадцать лет их брака. Он не торопил, не уговаривал, не говорил: «Да что ты думаешь? Бери и поехали». Он ждал. Знал, что Вера должна принять это решение сама. Иначе потом, на море, будет чувствовать себя виноватой, и отдых превратится в пытку.
— Вань, — сказала она, поднимая глаза, в которых было сомнение, что он взял её за руку. — Как мы их оставим? Лёшка ещё маленький.
— Люба, ну не маленький, — возразил Иван. — Ему восемь лет. Восемь, ты понимаешь? В прошлом году он целый отпуск ныл, что ему с нами скучно. Хотел домой, к друзьям, к своим игрушкам. Ему пляж не нужен, нужны его компьютер и дворовая компания. Сама знаешь.
Люба помнила. Она помнила, как Лёшка сидел на шезлонге, уткнувшись в планшет и отказывался идти в море. Говорил: «Мам, ну сколько можно? Тут даже вайфая нормального нет».
Ей было обидно. Хотела, чтобы дети радовались отдыху так же, как радовалась она. Но у детей свои радости, свои интересы, и море с песком для них не праздник.
— А Катя? — спросила Вера. Кате было пятнадцать, а это возраст, когда не угодишь вообще никак. Всё не так, всё не то. Ты всегда виновата, даже когда дышишь не в ту сторону.
— Кате тем более всё равно, — сказал Иван. — У неё свои планы, свои друзья, свой мир.
Люба знала, что он прав. Но чувство вины въелось в неё глубоко. Говорила себе: «Дети — это главное. Ради них нужно жертвовать». И жертвовала. Жертвовала сном, когда Лёшка был маленьким и плохо спал. Жертвовала карьерой, когда нужно сидеть с ним в декрете. Жертвовала отношениями с мужем, потому что вечно уставшая, раздражённая, думающая только о детях. Забыла, что она ещё и женщина. Что когда-то они с Иваном гуляли по ночному городу, держались за руки, целовались на скамейках, строили планы, которые не касались пелёнок, школы и кружков.
— Хорошо, — сказала она. — Едем.
Иван обнял её и напряжение понемногу отпустило.
Решили оставить детей у её мамы. Бабушка рада. Любила внуков, скучала по ним, и когда Люба позвонила и сказала:
«Мам, мы хотим на неделю уехать, можешь с детьми посидеть?», ответила без колебаний:
«Везите, конечно. Отдыхайте, вы заслужили».
Лба вздохнула с облегчением. Мама — это надёжно. Мама не подведёт. Она не будет говорить, что они плохие родители. Сама прошла через бесконечные будни, усталость, желание хоть на день вырваться из этого круга. И теперь хотела, чтобы дочь не повторяла её ошибок.
Лёшка и Катя отреагировали на новость по-разному.
Лёшка, услышав, что остаётся у бабушки, где есть большой двор, соседские мальчишки и никто не заставляет идти на море, запрыгал от радости.
«Классно! — закричал он. — А вы надолго? А подарки привезёте?»
Дочь Катя пожала плечами, сказала: «Ну окей, езжайте», и ушла в свою комнату, надев наушники.
Люба чувствовала, что это неправильно. Но усталость кричала в ней: «Ты всё делаешь правильно. Имеешь право отдохнуть. Не обязана быть только мамой, а можешь быть ещё и собой».
Чемоданы собраны, билеты куплены. Дети сданы бабушке с подробными инструкциями, что кому есть, во сколько спать, какие лекарства пить, если что.
И тут позвонила свекровь.
— Я слышала, вы детей бросили и на море собрались, — сказала она с укором в голосе. — Как вы можете? Какие нормальные родители уезжают отдыхать, оставляя детей?
Люба сжала телефон. Ей захотелось бросить трубку, но она слушала.
Свекровь говорит, что в её молодости без детей даже в магазин не выходили. Дети — это святое. Они запомнят это и напомнят матери, что чувствуют себя брошенными.
Люба слушала и червячок сомнения, дремавший внутри, просыпался и начинал грызть с новой силой.
— Это точно твоя идея, Люба, — сказала свекровь. — Вы эгоисты. Дети при живых родителях уже сироты. Но вам-то что? Вам лишь бы развлекаться!
— Мы не бросаем детей, — возразила Люба. — Они у моей мамы, под присмотром. И мы будем на связи каждый день.
— Каждый день, — передразнила свекровь. — А ночью тоже будете на связи? Когда им приснится кошмар, а мамы нет? Когда Кате нужен будет совет, а вы с коктейлем на пляже? Думаешь, она тебе позвонит? Она же подросток, не покажет, что ей плохо. Будет молчать. А потом вырастет и скажет: «Мама, ты меня бросила, когда я больше всего в тебе нуждалась».
Люба положила трубку и долго сидела на кухне, глядя в одну точку. Иван зашёл, спросил, что случилось. Она рассказала. Обнял её, сказал:
«Не слушай её. Она всегда была такой. Не умеет радоваться за других. Мы едем! Мы заслужили этот отдых!»
Уехали.
Это был один из лучших отпусков в их жизни. Море тёплое, солнце — ласковое, отель — уютный. Спали сколько хотели. Никто не будил в семь утра с криком «Мама, я хочу есть».
Ели спокойно, не торопясь, потому что не нужно никого кормить, уговаривать, вытирать. Гуляли по ночному городу, держась за руки, как в молодости.
Танцевали под открытым небом. Люба чувствовала, как ушло напряжение. Она снова не только мама Лёшки и Кати, но и женщина, жена, личность.
Люба звонила детям каждый день. Лёшка рассказывал, как ему весело у бабушки, какие у него новые друзья. Они строят шалаш и ловят лягушек. Катя отвечала коротко: «Нормально, всё хорошо», и Люба успокаивала себя, что у подростков такое поведение в порядке вещей.
Вернулись загорелые, счастливые, с чемоданом подарков.
Лёшка налетел на них сразу. Обнял, начал тараторить, перебивая сам себя: «Мам, пап, вы не представляете, мы с Димкой такие горки построили, и лягушку поймали, и бабушка пироги пекла, и вообще было супер!»
Люба смеялась, гладила его по голове, чувствуя, как сердце наполняется теплом. Всё хорошо. Всё правильно.
А потом увидела Катю. Дочь стояла в коридоре, скрестив руки на груди. На лице выражение обиды, злости и ненависти.
— Привет, дочка, — сказала мать, протягивая ей пакет с подарками. — Мы соскучились. Как ты?
— Нормально, — ответила Катя, даже не взглянув на подарки. — Главное, что вы хорошо отдохнули...
— Да, хорошо, — сказала Люба. — А ты как? Что нового?
— Ничего, — сказала Катя и ушла в свою комнату, закрыв дверь.
Люба переглянулась с мужем, вопросительно посмотрела на мать, которая стояла в дверях кухни и вздыхала.
Иван пожал плечами, мол, подростки, сама знаешь. Но Люба знала, что-то не так.
— Мам, что случилось? — спросила она, когда дети ушли в свои комнаты. — Катя какая-то странная.
Мать вздохнула, вытерла руки о фартук и села на стул, будто собиралась рассказывать долгую и тяжёлую историю.
— Твоя свекровь, — сказала она с горечью и Люба вздрогнула. — Она звонила Кате каждый день. Говорила, что вы их бросили, не любите, вам деньги жалко на них. Лёшку вы любите больше, потому что он маленький, а Катя взрослая и вредная, и такие родителям не нужны. И вообще, что она сирота при живых родителях.
Люба рухнула на стул. Земля ушла из-под ног. Не могла в это поверить. Свекровь, мать её мужа, женщина, которая должна любить внуков, должна желать им добра, а настраивала дочь против родителей. Вливала в уши пятнадцатилетнему ребёнку яд, который убивал доверие, любовь, уверенность в том, что она нужна.
— Я не знала, — сказала мать, и её голос дрожал. — Случайно услышала их разговор. Катя не говорила. Стала замкнутая, плакала по ночам, я слышала. Думала, проблемы с друзьями, с учёбой. А она... она по верила этой ведьме. Поверила, что вы её не любите.
Люба подошла к комнате Кати, постучала. Тишина. Она постучала ещё раз.
— Катя, открой, пожалуйста. Нам нужно поговорить.
Дверь открылась. Катя стояла на пороге, с красными глазами. Плакала, но не хотела показывать.
— Что тебе? — спросила она с вызовом.
Мать вошла в комнату, села на край кровати и посмотрела на дочь.
— Кать, — сказала она, — бабушка рассказала мне про звонки. Про то, что тебе говорила твоя другая бабушка. Это правда? Она правда тебе такое говорила?
Катя молчала. Она стояла, отвернувшись к окну, и её плечи дрожали.
— Катя, — повторила мать, — пожалуйста, скажи. Я не ругаюсь. Я хочу понять.
— А что понимать? — Катя резко повернулась, и в глазах блестели слёзы, которые она больше не пыталась скрыть. — Вы уехали... Вам без нас хорошо на море, а я здесь... Вы меня не любите! Вы Лёшку любите больше, потому что он маленький и с ним легко. А я... я вам не нужна.
— Кто тебе это сказал? — спросила Люба, хотя знала ответ.
— Бабушка сказала, — выдохнула Катя. — Она сказала, что вы денег на меня жалеете, что у всех моих подруг и телефоны новые, и поездки, а я как нищая. Что я вам мешаю. Что вы с папой хотите жить для себя, а мы — обуза.
Люба удивлённо смотрела на дочь. В ней боролись два чувства. Гнев на свекровь, которая настроить дочь, и боль. Боль, что Катя поверила. Поверила не матери, которая была рядом пятнадцать лет, а женщине, которая звонила по телефону.
— Катя, — сказала Вера тихо, — посмотри на меня. Посмотри. Я твоя мама. Я родила тебя, не спала ночами, когда ты болела, водила тебя в школу, на кружки, к врачам. Я люблю тебя. Я люблю тебя не меньше, чем Лёшку. Не меньше! Я уехала в отпуск. Уехала, чтобы отдохнуть, вспомнить, что я ещё и женщина, и жена. Это не значит, что я тебя бросила. Я просто устала. Я имею право устать?
Катя молчала.
— А бабушка, — продолжала мать, — бабушка сказала неправду. Она не имела права так говорить. Она знает, как я тебя люблю. Она просто... она просто злая. Или обиженная. Но она не права.
— Вы Лёшку любите больше меня! — крикнула Катя. - Девочкам обновки каждый месяц родители покупают, а вы на мне экономите! Я хожу, как нищая!
— Нет, — уговаривала мать.
Но дочь кричала и истерила.
Тогда Люба взяла пакет и начала складывать туда вещи Кати: наушники, телефон, планшет, ноутбук, спокойно комментируя:
— Ну, раз ты нищая. то будь ей в действительности и это всё тебе "нищей" не нужно....
Катя заплакала. Всхлипнула, потом разрыдалась. Люба обняла её, прижала к себе, как в детстве, когда Катя была маленькой.
— Прости, — прошептала Катя, уткнувшись ей в плечо. — Я не знаю, что на меня нашло. Я реально не знаю. Но бабушка как-то так всё рассказывала, что я... я поверила. Мне было так больно, мам. Так больно и обидно...
— Доченька, я люблю вас с Лёшей по-разному, - говорила ей мать. - Ты — моя первая дочь, моя умница, моя гордость. Ты выросла, у тебя свой характер, свои мысли, свои желания. Иногда мне трудно с тобой, потому что ты уже взрослая, а я ещё не привыкла. Но я люблю тебя. Очень.
— Прости, — Катя, шмыгая носом. - Я тоже вас с папой люблю.
— Знаю, — сказала Вера, гладя её по голове. — Знаю. Но теперь ты знаешь правду. И больше никогда не верь тому, что говорит бабушка. Если сомневаешься — спроси у меня. Хорошо?
Катя кивнула, вытирая слёзы.
— Хорошо, — сказала она. — А подарки можно посмотреть?
Люба улыбнулась. Спокойная улыбка после тяжёлого разговора.
— Можно, — сказала она. — Иди, я всё принесла.
Вечером Иван позвонил своей матери.
Люба не слышала, что он говорил. Но по лицу, когда вышел из комнаты, поняла, что разговор был тяжёлым.
— Она не считает себя виноватой, — сказал он, садясь на диван и потирая переносицу. — Говорит, что говорит правду. Что она единственная, кто думает о Кате, а мы думаем только о себе.
— И что ты ей сказал? — спросила Вера.
— Сказал, что если ещё раз будет настраивать детей против нас, то больше их не увидит. Ни Катю, ни Лёшку. И нас тоже.
— И она? - спросила Люба. - Что она решила?
— Она сказала, - ответил муж, грустно вздыхая. - Что я неблагодарный сын. Она всю жизнь на меня положила, а я променял её на жену, которая... ну, дальше ты знаешь.
Люба вздохнула. Она не хотела ссориться со свекровью, но знала, если сейчас не поставить границы, то история повторится. Свекровь будет звонить, настраивать, врать, и Катя, которая только начинает разбираться в людях, будет страдать.
— Я ей позвоню, — сказала она.
Набрала номер. Свекровь ответила сразу, будто ждала.
— Слушаю, — сказала она, и голос её был холодным, как лёд.
— Здравствуйте, — сказала Люба, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело. — Я звоню, чтобы сказать вам одну вещь. Если вы ещё раз позвоните моим детям и будете внушать, что мы их не любим и хотим бросить... Что они сироты при живых родителях, вы больше никогда их не увидите. Ни Катю, ни Лёшку. И нас тоже.
— Ты мне угрожаешь? — спросила свекровь, и в её голосе прозвучала усмешка.
— Это не угроза, — ответила Люба. — Это предупреждение. Мы имеем право отдыхать без детей. Имеем право жить своей жизнью. Мы не позволим вам разрушать нашу семью. Если вы не согласны, то прекратим с вами всякое общение. Выбор за вами.
— Ты ещё пожалеешь, — крикнула свекровь и бросила трубку.
Через несколько дней всё успокоилось.
Свекровь не звонила. Несколько раз присылала сообщения, в которых жаловалась на здоровье, на одиночество, на то, что все её забыли. Иван отвечал коротко, сухо, не вступая в переписку. Люба не вмешивалась.
Она защитила свою семью, детей и не чувствовала вины.