Предисловие: О тех, кто падает, чтобы взлететь.
Космос любит шутки. Но его любимый жанр — трагифарс. Когда мы смотрим на звёзды, мы представляем героические эпопеи, ровный гул двигателей и благородные цели. В реальности же девять из десяти межзвёздных путешествий заканчиваются тем, что тебя сбивает с ног метеорит размером с кулак, пока ты пытаешься открыть вакуумную упаковку с сэндвичем.
Эта книга — не учебник по выживанию. И уж точно не пособие по логике. Принцесса Люку, наследница трона Альциона-9, действует так, как не стал бы действовать ни один здравомыслящий спецназовец, ксенобиолог или даже самоубийца. Она выживает вопреки. Она побеждает, потому что делает ровно то, чего не ждёт от неё ни Вселенная, ни её безжалостные обитатели.
Планета М-67 не войдёт в туристические каталоги. Её животные не имеют права на существование по законам земной биологии, а её биороботы — слишком человечны, чтобы быть машинами, и слишком механичны, чтобы быть людьми.
И помните: если выход из ситуации кажется вам абсурдным, возможно, вы просто ещё не провалились достаточно глубоко.
В добрый путь. Хотя нет. В опасный.
Глава 1. Астероид по имени «Дурак».
Прогулочный корабль «Ласточка» принцессы Люку был рассчитан на двоих. Вторым местом обычно пользовался её любимый фикус в горшке, которому она на ночь включала Шопена.
Ровно в 19:42 по бортовому времени фикус подпрыгнул.
— Феликс, это что было? — Люку оторвала взгляд от зеркальца, где примеряла новую причёску из встречных потоков ионной косметики.
Фикус молчал. Зато система гравитационной стабилизации заверещала, как чайник, в котором варят камни.
Астероид, получивший в её голове имя «Дурак», влетел в правый двигатель с такой точностью, будто целился. Люку даже не услышала взрыва. Она почувствовала, как её вестибулярный аппарат совершил кульбит, а затем в рубке запахло горелой проводкой и фиалками — последнее было от шампуня.
— Мамочки, — выдохнула принцесса, когда иллюминатор залило багровым светом неизвестной туманности.
До этого момента Люку считала, что карта звёздного неба — это истина, высеченная в бронзе. Но карта врала. Или астероид был чертовски настырным. Система навигации показывала пустоту. А за стеклом клубилось нечто, похожее на застывшую кровь, перемешанную с туманом.
Корабль падал.
— Ладно, — сказала она себе, пристёгиваясь потуже. — Падать так с музыкой.
Она включила «Вальс цветов» на полную громкость. В этом было её главное оружие и главное безумие: когда мир рушится, она выбирает самое неуместное, самое неправильное действие. Логика подсказывала: кричать, молиться, пробовать запустить аварийные двигатели. Люку же решила, что если умирать, то под Чайковского.
Удар о поверхность планеты М-67 был не таким страшным, как ожидалось. «Ласточка» вскрыла верхний слой плотной, похожей на рогожу, почвы и замерла под углом тридцать градусов. Люку открыла глаза.
Фикус стоял на месте. Даже не упал.
— Ты видел? — спросила она у него. — Мы живы. Теперь твоя очередь поливать меня.
Это была не шутка. Выходя из покорёженного шлюза в тяжёлую, влажную атмосферу, она уже знала: здесь ей придётся не только охотиться и прятаться, но и иногда делать вещи, от которых любой психиатр схватился бы за сердце.
Первое, что она увидела — лес. Но лес из стекла. Стволы растений переливались на свету двух маленьких фиолетовых солнц, а листья звенели при малейшем ветре, как тысячи крошечных колокольчиков. Красиво. Опасно красиво.
— Выход нелогичный? — пробормотала она, делая шаг вперёд. — Пожалуйста.
Она подошла к ближайшему стеклянному дереву и… громко чихнула. Это была аллергия на неизвестный тип пыльцы. Но в тот же миг дерево издало звук, похожий на крик раненого тюленя, и все колокольчики в радиусе километра умолкли.
Замерла вся планета.
Люку замерла тоже. А потом, вместо того чтобы бежать или прятаться, она выпрямилась и сказала в тишину:
— Извините. Я не хотела.
И лес… зазвенел снова. Но уже другой мелодией. Более мягкой.
Так принцесса поняла первое правило М-67: здесь вежливость работает там, где оружие бесполезно. И это было только начало её безумного танца на краю гибели.
Из-за стеклянных стволов выступили тени. Длинные, скользящие, с множеством сочленений. Биороботы. Их глаза горели алым, а пальцы заканчивались лезвиями.
— Привет, мальчики, — улыбнулась Люку, хотя внутри у неё всё сжалось в ледяной ком. — У кого-нибудь есть зарядка для моего фикуса? А то он скучает.
Она понятия не имела, что эти слова только что спасли ей жизнь. Потому что биороботы этой планеты больше всего на свете ненавидели логичные вопросы. И обожали абсурд.
— Тот, кто говорит без паузы, не даёт судьбе прицелиться, — любила повторять её няня.
Люку выдержала паузу ровно на три удара собственного сердца. Биороботы не двигались. Их алые глаза мигнули синхронно — и погасли. Вместо них зажглись жёлтые. Как у рассерженных светофоров.
— Вы… — проскрежетал ближайший. Его голосовой модуль звучал так, будто кто-то тер песком по ржавому металлу. — Вы сказали… «зарядка»?
— Да, — кивнула Люку, поправляя волосы. — Мой фикус. Феликс. Он на ионных батарейках. А у вас тут розетки какого стандарта? Надеюсь, не дельта-три, у меня переходник сгорел ещё на Орбите-9.
Она врала. У фикуса не было никаких батареек. Феликс был самым обычным растением, которое она поливала раз в три дня и иногда разговаривала с ним о политике. Но биороботы не могли этого знать.
Они переглянулись. Точнее, синхронно повернули головы друг к другу, издав звук, похожий на скрип несмазанных качелей.
— Фикус, — повторил второй биоробот, тот, что стоял справа и был покрыт странной синей плесенью. — Органическая форма жизни? На ионном питании? Это… противоречит.
— Знаю, — широко улыбнулась Люку. — Ужасно нелогично. Но что поделать? У нас во дворце все растения переводят на ионку. Экологично. Вы бы видели, что творится с кактусом свекрови — он вообще требует триста вольт и песни Высоцкого.
Она понятия не имела, кто такой Высоцкий. Но звучало убедительно.
Биороботы замерли. Их процессоры, очевидно, ушли в глубочайший цикл перебора вариантов. Планета М-67 славилась тем, что её искусственный интеллект не выносил парадоксов. Парадоксы заставляли их перезагружаться. А перезагрузка у местных биороботов длилась ровно сорок семь секунд и сопровождалась полным отключением всех боевых систем.
Люку не знала этого. Она просто болтала, потому что от страха у неё включался режим «светской беседы на балу у тётушки Греты».
Но когда алые глаза потухли окончательно, а жёлтые сменились тускло-зелёными, она заметила, что лезвия на пальцах биороботов втянулись.
— Вы… — проскрежетал первый, выходя из цикла. — Вы говорите странные вещи. Это… заразно?
— Крайне, — серьёзно ответила Люку. — Уже трое моих фрейлин начали цитировать философов-стоиков в стихах. Не приближайтесь ко мне ближе чем на два метра, если не хотите подхватить.
Она сама не знала, зачем это говорит. Но биороботы синхронно сделали шаг назад. Именно два метра. Идеальная точность.
— Мы проводим вас к Хранилищу, — сказал третий, самый высокий, до этого молчавший. — Там есть… зарядка. Для вашего фикуса.
— О, спасибо! — всплеснула руками Люку. — Вы такие милые. А у вас как кожа блестит! Это специальное покрытие или просто повезло?
Биоробот с синей плесенью, кажется, попытался покраснеть. У него ничего не вышло, но из вентиляционных решёток на спине повалил пар.
— Не приближайтесь, — повторил он быстро. — Мы сами. Мы сами пойдём. Сзади.
И они пошли. Стеклянный лес звенел в такт их шагам. Люку прижимала к груди горшок с фикусом и чувствовала, как трясутся колени.
«Ты идиотка, — сказала она себе. — Полная королевская идиотка. Ты только что уговорила убийц проводить тебя до розетки».
Но внутри, где-то глубоко, там, где живёт та самая нелогичность, она знала: сработает. Потому что на этой планете боялись не силы. Здесь боялись того, чего не могли просчитать.
А принцессу Люку не мог просчитать никто. Даже она сама.
За ближайшим стеклянным холмом открылась долина. И там, в центре, возвышалось нечто, от чего у неё перехватило дыхание.
Хранилище оказалось не зданием. Оно было живым. Гигантская раковина из спрессованного света, внутри которой пульсировали тысячи огней, как нейроны в мозге безумного бога.
— Ваш фикус, — сказал первый биоробот с какой-то странной, почти благоговейной интонацией. — Он… он действительно требует зарядку?
— Конечно, — кивнула Люку. — И ещё подкормку. У вас тут азотные удобрения случайно не продаются?
Биороботы переглянулись в третий раз. И в их жёлтых глазах Люку впервые увидела нечто, похожее на растерянность.
— Что такое… удобрения? — спросил самый высокий.
Люку открыла рот, чтобы объяснить. И тут из Хранилища вырвался низкий, басовитый гул.
Планета М-67 проснулась по-настоящему.
И она была голодна.
Гул нарастал, превращаясь в нечто среднее между орга́ном и предсмертным хрипом кита. Стеклянные деревья задрожали, их листья-колокольчики зазвенели так сильно, что у Люку заныли зубы.
— Это он, — проскрежетал первый биоробот. — Хранитель.
— Он всегда такой гостеприимный? — крикнула Люку, перекрывая шум.
— Он… голоден.
— А что он ест?
Биороботы синхронно посмотрели на неё. Потом на фикус. Потом снова на неё.
— О нет, — сказала Люку. — Только не Феликс. Он, знаете ли, семейная реликвия. Ещё моя прабабка вырастила его из семечка, украденного с императорской кухни.
Она врала, конечно. Феликса она купила три года назад в цветочном магазине на станции «Уют-17» за сорок кредитов вместе с горшком. Но биороботам не обязательно знать правду.
Гул сменился ритмичным пульсированием. Хранилище дышало. Свет внутри его раковины пульсировал всё быстрее, и Люку заметила, что из трещин в земле начали выползать тонкие, похожие на щупальца корни. Они тянулись к ней.
— Отойдите, — сказал высокий биоробот и выставил вперёд руку-лезвие. — Мы защитим. Вы — источник парадоксов. Вы ценны.
— Лестно, — буркнула Люку, пятясь. — Но ваш Хранитель явно не разделяет вашего энтузиазма.
Корни приближались. Они были тёплыми — Люку чувствовала это даже через подошвы ботинок. И пахли они мёдом. Мёдом и горелой проводкой.
— А что, если я… — начала она и замолчала.
Потому что в голову пришла идея. Нелогичная. Абсурдная. Такая, от которой её наставник по этикету повесился бы на месте.
— У вас тут есть какие-нибудь животные? — спросила она у биороботов. — Ну, опасные. С зубами. Много ног. Которых все боятся?
— Конечно, — ответил первый. — Стая шёлковых червей-переростков. Они живут под южным плато. У них четыре ряда зубов и они пьют металлическую кровь. Мы их избегаем.
— Отлично, — кивнула Люку. — А куда они обычно выползают ночью?
— К воде. Они пьют не только кровь, но и ртутные ручьи.
— А Хранилище любит воду?
Биороботы задумались. Процессоры загудели.
— Нет, — сказал наконец высокий. — Хранилище боится воды. Она вымывает его свет.
Люку широко улыбнулась. Эта улыбка была той самой — которую фрейлины называли «дьявольской», а её отец-император называл «взрывом до того, как заложена бомба».
— Тогда слушайте сюда, мои железные красавцы, — сказала она, ставя фикус на землю и доставая из кармана небольшой персональный излучатель. — Мы не будем убегать от Хранилища. Мы приведём к нему его самый страшный кошмар.
— Каким образом?
Люку щёлкнула излучателем. Тот издал тонкий писк — сигнал бедствия, который разносился на сотни километров. Но не обычный сигнал. А записанный голосом её тётушки Греты, когда та требовала подать десерт. Это было самое ужасное, самое душераздирающее звучание, которое знала Люку.
— Ч-что это? — биороботы попятились.
— Приманка, — сказала принцесса. — Шёлковые черви-переростки, конечно, пьют металлическую кровь. Но никто не знает, что они ещё обожают скандалы. Особенно семейные. Моя тётушка — мастер скандалов. Если кто-то на этой планете способен довести червя до бешенства — то только она.
Издалека донёсся низкий, вибрирующий рёв. Земля задрожала. На горизонте показались тени. Много теней. Они двигались быстро, перекатываясь, как клубки из серебряной проволоки.
— Они идут, — прошептал высокий биоробот.
— Отлично, — кивнула Люку, подхватывая фикус. — А теперь, мальчики, бежим. Но не от червей. К Хранилищу.
— Это безумие! — скрежетнул первый.
— Я принцесса, — ответила Люку, уже срываясь с места. — Безумие — моя визитная карточка.
И они побежали. Прямо в пасть живому, пульсирующему Хранилищу. Сзади, перемалывая стеклянные деревья в пыль, катилась стая шёлковых червей. Спереди, разевая свою светящуюся раковину, готовилось к атаке Хранилище.
Люку бежала и улыбалась.
Потому что в этой гонке безумцев у неё был козырь: Хранилище боялось червей. Черви хотели скандала. А скандал уже мчался вперёд, сжимая в руках горшок с фикусом.
«Самое страшное оружие во Вселенной, — подумала она, — это женщина, которой уже всё равно».
И прыгнула.
Она прыгнула не вперёд, а вверх — на нижний выступ Хранилища, больно ударившись коленями о твёрдый, пульсирующий край. Фикус она прижимала к груди, как младенца. Стеклянный лес внизу хрустел под тысячами серебряных тел.
— Сюда! — крикнула она биороботам, но те уже карабкались следом с неестественной, ломаной грацией. Первый поцарапал раковину лезвием, и из царапины брызнул зелёный свет, похожий на кровь.
Хранилище застонало. Не угрожающе — испуганно.
— Боится, — выдохнула Люку. — Точно боится.
Внизу шёлковые черви налетели на подножие Хранилища, и началось то, что она не забудет никогда. Черви оказались не просто большими — они были размером с её прогулочный корабль, и каждый сегмент их тел переливался, как жидкое серебро. Они вгрызались в основание раковины, и та шипела, выпуская клубы фиолетового пара.
— Зачем мы это сделали? — спросил высокий биоробот. Его жёлтые глаза расширились до предела — видимо, так у них выражался ужас.
— Затем, — ответила Люку, не сводя глаз с битвы внизу, — что теперь Хранилищу придётся выбирать: либо его сожрут черви, либо оно договорится с нами.
— Договориться? — хором переспросили трое биороботов.
— Вы торгуетесь с живым зданием?
— Я торгуюсь с кем угодно, — пожала плечами принцесса. — Я училась у лучших купцов на Альционе-9. Они торгуются даже с чёрными дырами. Правда, пока безрезультатно.
Хранилище содрогнулось. Из его вершины вырвался луч — не оружие, а что-то вроде сигнального огня, белого и слепящего. И в этом свете Люку увидела то, чего не замечала раньше: на внутренней стороне раковины были выгравированы символы. Тысячи. Миллионы. Они складывались в предложения, инструкции, молитвы.
— Это… архив, — прошептала она. — Вся планета записана здесь. Каждый камень, каждое животное, каждый биоробот.
— Мы — часть Хранилища, — подтвердил первый биоробот. — И оно — часть нас. Если его уничтожат…
— Вы умрёте, — закончила Люку.
Она посмотрела вниз. Черви прогрызли уже треть основания. Хранилище кричало — беззвучно, но этот крик отдавался в костях.
— Ладно, — сказала она и зажмурилась. Потом открыла глаза. — У меня есть план. Он идиотский.
— Других мы от вас не ждали, — скрежетнул второй.
— Спасибо на добром слове. — Люку поставила фикус на выступ, выпрямилась во весь рост и заорала вниз, перекрывая рёв червей и стоны Хранилища:
— ЭЙ, ГРЯЗНЫЕ ЧЕРВЯКИ! ВАША МАМАША ТАНЦУЕТ С ВАКУУМНЫМ ЧИСТИЛЬЩИКОМ!
Тишина. Мгновенная, абсолютная. Даже Хранилище перестало стонать.
Черви замерли. Их сотни глаз — маленьких, блестящих, похожих на бусины — уставились на Люку.
— А ЕЩЁ, — продолжала она, не давая опомниться, — ОНА СКАЗАЛА, ЧТО ВЫ НИКОГДА НЕ СМОЖЕТЕ ПРОГРЫЗТЬСЯ К ЦЕНТРУ, ПОТОМУ ЧТО У ВАС СЛИШКОМ КОРОТКИЕ ЖВАЛА! — Она перевела дыхание. — КСТАТИ, ЭТО ПЕРЕДАЛА ТЁТУШКА ГРЕТА. ЛИЧНО.
Один из червей — самый крупный, с золотыми полосками на сегментах — издал звук. Это было не рычание и не шипение. Это был… плач. Обиженный, басовитый плач разумного существа, которого только что смертельно оскорбили.
— Ты… — прогрохотал червь. — Ты… знаешь… Грету?
Голос шёл откуда-то из глубин его тела, вибрирующий, как контрабас.
— Конечно знаю, — соврала Люку с королевским достоинством. — Мы вместе пьём чай по четвергам. Она вас очень любит. Говорит, что у вас красивые глаза.
Червь всхлипнул. Остальные черви замерли в нерешительности.
— Она… она никогда так не говорила, — прогрохотал золотополосый. — Она называла нас… слизнями.
— А вы её слушайте больше! — отрезала Люку. — Тётушка Грета всех называет слизнями. Даже императора. Особенно императора.
Она повернулась к биороботам и одними губами прошептала: «Сейчас делайте всё, что я скажу, и не вздумайте думать».
— Вот что, червяки дорогие, — сказала она уже громче. — Хранилище не враг. Оно просто испугалось. А знаете, что Грета говорит про трусость?
— Что? — хором спросили черви.
— Что трусость лечится хорошим ужином. Вы голодны? Я вижу, вы голодны. А Хранилище полно энергии. Но не той, которую вы едите. Вы едите ртуть и металл. А Хранилище даёт свет. Вы понятия не имеете, как готовить свет?
Черви переглянулись. Это было жутковато — сотни глаз, вращающихся синхронно.
— Зато я имею, — продолжила Люку. — Я принцесса. Меня учили готовить что угодно. Даже червоточины в пространстве-времени. — Она щёлкнула пальцами. — Так. Слушайте рецепт. Вы отступаете от Хранилища на сто метров. Ждёте. Через час я вам выкачу такое блюдо из преломлённого света и конденсированного ужаса, что ваши жвалы отвалятся от счастья.
Золотополосый червь подумал. Долго. Целых десять секунд.
— Если обманешь, — прогрохотал он, — мы съедим сначала тебя. Потом фикус. Потом биороботов. Потом Хранилище. В таком порядке.
— Договорились, — кивнула Люку, хотя её внутренности только что совершили кульбит. — А теперь — марш отсюда, вы пугаете мою причёску.
Черви развернулись и, переливаясь серебром, укатились в южную сторону. Земля перестала дрожать.
Люку опустилась на выступ, обхватила горшок с фикусом и выдохнула:
— Феликс, я сейчас описаюсь от страха.
Биороботы смотрели на неё с чем-то, что очень походило на благоговейный ужас.
— Вы… вы только что обманули стаю шёлковых червей-переростков, — сказал первый.
— Я их накормлю, — ответила Люку, закрывая глаза. — Обязательно накормлю. Только сначала мне нужно выяснить, как приготовить свет. И где взять конденсированный ужас. — Она помолчала. — А вы говорите, логика. Логика не спасла бы даже половину из вас.
Из глубины Хранилища донёсся новый звук. Тихое, ритмичное жужжание. Словно гигантский компьютер наконец-то принял решение.
Раковина приоткрылась.
Внутри горел свет. Не фиолетовый, не зелёный — тёплый, золотистый, как на её родной планете перед закатом.
— Добро пожаловать, — сказал голос. Не механический, не органический — а какой-то средний. Человеческий. — Давно мы не слышали таких… интересных гостей.
Люку поднялась. Поправила диадему. Взяла фикус.
— Я принцесса Люку, — сказала она в золотой свет. — И я хочу знать, почему вы все такие странные.
Свет усмехнулся. Это было слышно.
Свет внутри Хранилища сгустился, приняв очертания фигуры. Не человека — скорее намёка на человека. Высокий, текучий силуэт без чётких границ, сотканный из золотых нитей и мерцающих точек, как ночное небо, если смотреть на него сквозь слезы.
— Странные? — переспросил голос. В нём слышалась древняя усталость и что-то ещё. Люку показалось — любопытство. — Ты называешь нас странными, дитя. А сама только что договорилась с червями на языке семейных скандалов и пообещала им ужин из света.
— Это другое, — отрезала Люку. — Я — принцесса. Мне положено быть странной. А вы — планета. Вы должны быть предсказуемой. Гравитация, атмосфера, пара видов скучных бактерий. А у вас — стеклянные леса, говорящие черви, биороботы с комплексом неполноценности и живое здание, которое умеет обижаться.
— Я не здание, — голос стал тише. — Я — память.
Фигура шагнула вперёд, и Люку наконец смогла разглядеть детали. У силуэта было лицо. Размытое, как старая фотография, но в нём угадывались черты: высокие скулы, глубоко посаженные глаза, тонкие губы. Женщина. Нет, не женщина — нечто, что когда-то было женщиной, а теперь стало архивом.
— Кто ты? — спросила Люку, крепче сжимая горшок с фикусом. Феликс, к её удивлению, начал тихонько светиться изнутри. Его листья испускали слабое зелёное сияние.
— Меня звали Элия, — сказала фигура. — Когда-то. До того, как я согласилась стать Хранилищем. Теперь у меня нет имени. Есть только данные. Все данные планеты М-67.
— И сколько тебе лет?
— Восемь миллионов триста двенадцать тысяч четыреста семнадцать циклов. Плюс-минус пара тысяч.
Люку присвистнула. Даже по меркам Альциона-9, где императоры жили по тысяче лет, это было неприлично много.
— И всё это время ты просто… хранила? — спросила она.
— Я думала, — ответила Элия. — Думала непрерывно. Пыталась найти выход.
— Выход откуда?
— Из ловушки.
Фигура взмахнула рукой, и воздух внутри Хранилища пошёл рябью. Перед Люку развернулась карта. Нет, не карта — схема. Сотни слоёв, наложенных друг на друга: геология, биология, потоки энергии, миграции животных, маршруты биороботов, и в самом центре — пульсирующая точка.
— Планета М-67, — сказала Элия, — не возникла естественным путём. Её создали. Как тюрьму.
— Тюрьму для кого?
— Для меня, — голос Элии дрогнул. — И для всех, кто здесь живёт. Мы — эксперимент. Кто-то очень древний и очень могущественный решил проверить, можно ли создать замкнутую экосистему, которая никогда не сможет вырваться за свои пределы. Гравитационная ловушка, атмосферная изоляция, квантовая блокировка сигналов. Мы здесь — в клетке. Восемь миллионов лет.
Люку молчала. Биороботы за её спиной замерли истуканами — похоже, они слышали это впервые.
— А черви? — спросила она наконец. — Биороботы? Ты сама?
— Тоже эксперимент, — Элия горько усмехнулась. — Проверка на совместимость. Можно ли заставить биологическое и механическое не просто сосуществовать, а стать единым целым. Часть удалось. Часть — нет. Шёлковые черви — ошибка. Они слишком агрессивны. Биороботы — полумера. Они не могут размножаться. А я… — она посмотрела на свои текучие руки, — я стала чем-то, что не умеет умирать, но разучилось жить.
Люку поставила фикус на пол. Феликс теперь светился ярко, отбрасывая зелёные тени на золотые стены.
— И ты думала восемь миллионов лет, — сказала принцесса. — И не нашла выхода?
— Нашла, — тихо ответила Элия. — Триста тысяч лет назад. Но он требует того, чего у меня нет.
— Чего?
— Абсурда, — Элия посмотрела прямо в глаза Люку. — Логика привела меня к решению, но не дала сил его исполнить. Нужен кто-то, кто действует вопреки. Кто слышит голос разума и делает наоборот. Кто торгуется с червями, обманывает биороботов и разговаривает с фикусом.
Люку опустила взгляд на Феликса. Растение согласно покачивало листьями.
— Ты хочешь, чтобы я… — начала она.
— Я хочу, чтобы ты сломала эту тюрьму, — перебила Элия. — Не за деньги. Не за славу. Не за спасение. А потому что ты не умеешь иначе. Я видела твой корабль, принцесса. Ты не пыталась его починить по инструкции. Ты включила вальс и полетела вниз. Это то, что нужно.
Внутри Хранилища что-то щёлкнуло. Стены раздвинулись, открывая проход вглубь — туда, где пульсировало сердце всей планеты. Огромный кристалл, размером с её дворец, висел в невесомости. Внутри кристалла клубился туман, и в этом тумане Люку увидела звёзды. Не одну звезду — сотни. Тысячи. Целые галактики, свёрнутые в спирали, запертые в прозрачной ловушке.
— Это — ключ, — сказала Элия. — Если разбить кристалл, ловушка рухнет. Но разбить его нельзя физически — он восстановится за микросекунду. Его нужно… переубедить.
— Переубедить кристалл? — Люку не верила своим ушам.
— Да. Убедить, что держать нас здесь — бессмысленно. Что эксперимент провалился. Что мы — не объекты, а субъекты.
— И как это делается?
— Я не знаю, — честно ответила Элия. — Я пробовала все аргументы. Тысячи лет. Он глух к логике.
Люку посмотрела на кристалл. Потом на фикус. Потом на биороботов, которые жались к выходу, явно не желая участвовать в очередном безумстве.
— Феликс, — сказала она растению. — Твоя очередь.
Фикус мигнул зелёным.
— Ты серьёзно? — скрежетнул первый биоробот.
— Абсолютно, — ответила Люку, поднимая горшок и направляясь к кристаллу. — Этот фикус вырос из семечка, украденного с императорской кухни. Он видел такое, что вам и не снилось. Он умеет торговаться с налоговой инспекцией. Он пережил три покушения и один неудачный роман моей тётушки Греты. Если кто и может переубедить кристалл — то только Феликс.
Она поднесла растение к пульсирующему сердцу планеты. Феликс распустил новые листья — прямо на глазах. Зелёный свет смешался с золотым, и вдруг…
Кристалл заговорил.
Не голосом. Вибрацией. Но Люку поняла каждое слово.
— Ты принесла мне цветок, — сказал кристалл. — За восемь миллионов лет — первый цветок.
— Это не просто цветок, — ответила Люку. — Это Феликс. И он хочет задать тебе один вопрос.
Фикус наклонился вперёд, коснулся листом поверхности кристалла, и весь Хранилище наполнилось звуком. Тихим, чистым, как первый вдох новорождённого.
И кристалл дал трещину.
Трещина поползла по кристаллу не как по стеклу — как по живой плоти. Медленно, с мучительным скрежетом, от которого у Люку заныли зубы, а биороботы схватились за головы и попадали на колени. Изнутри хлынул свет — не золотой и не зелёный, а белый, абсолютный, какой бывает только в момент рождения звезды.
— Что ты ему сказал? — крикнула Люку фикусу.
Феликс молчал. Он всегда молчал. Но его листья дрожали, и на одном из них, самом старом, самом нижнем, проступила капля. Слеза. Растение плакало.
Кристалл заговорил снова. Теперь его голос был не вибрацией — настоящим звуком, низким, как удар колокола на похоронах богов.
— Восемь миллионов лет, — сказал кристалл. — Я ждал, пока кто-то принесёт мне не аргумент, не логику, не доказательство. А просто — живое. Которому всё равно, прав я или нет. Которое просто есть.
Люку смотрела, как трещины ветвятся, как по ним стекают капли света, как кристалл уменьшается, сжимается, превращаясь из горы в валун, из валуна в камень, из камня в горсть пыли.
— Ты был тюремщиком, — тихо сказала она. — Но тюрьма — это не стены. Тюрьма — это когда тебя никто не видит.
Пыль рассыпалась у её ног. И в тот же миг планета М-67 вздохнула.
Небо над головой — то самое фиолетовое небо, которое Люку увидела, когда выбралась из разбитого корабля, — пошло рябью. Как поверхность пруда, в который бросили камень. Рябь расширялась, и в ней проступали звёзды. Настоящие звёзды. Те, что были заперты в туманности миллионы лет.
Гравитационная ловушка рухнула.
Элия, стоявшая рядом, вдруг замерла. Её золотой силуэт начал меняться — обретать плоть, цвет, объём. На глазах у Люку из архива превращалась в женщину. Настоящую, живую, с каштановыми волосами и веснушками на носу.
— Я… — прошептала Элия, трогая своё лицо дрожащими пальцами. — Я помню. Я была человеком.
— Была? — переспросила Люку. — Ты им стала.
Сзади послышался шум. Биороботы поднимались на ноги. Но их глаза больше не горели алым или жёлтым — они стали синими. Спокойными. Человечными.
— Что с нами? — спросил первый, разглядывая свои руки-лезвия. — Мы… мы чувствуем.
— Вы свободны, — ответила Люку. — Все вы. Тюрьма была не вокруг вас. Она была у вас в головах. В программе, которую никто не переписывал восемь миллионов лет.
Она подняла фикус. Феликс больше не светился — он просто был зелёным, обычным, немного уставшим фикусом в глиняном горшке.
— Ты гений, — сказала она растению.
И тут с южной стороны донёсся рёв. Шёлковые черви-переростки возвращались. Золотополосый, тот самый, который плакал, вырвался вперёд и замер на краю поляны, глядя на развалины кристалла.
— Где ужин? — прогрохотал он.
Люку посмотрела на Элию. Элия посмотрела на биороботов. Биороботы посмотрели на червя.
— Ужин, — сказала Люку, набирая в грудь побольше воздуха, — будет. Но сначала слушайте меня все.
Она взобралась на ближайший обломок бывшего Хранилища, поставила фикус рядом с собой и обратилась к планете:
— Меня зовут принцесса Люку. Мой корабль разбился. Мой фикус только что разрушил восьмимиллионолетнюю тюрьму. А вы — самое странное сборище существ, которое я когда-либо видела. Но у нас есть общая проблема. — Она обвела рукой небо, где всё ещё расходились круги ряби. — Туманность открывается. Скоро сюда заявятся те, кто поставил этот эксперимент. И поверьте, им не понравится, что их игрушки научились думать.
Черви заворчали. Биороботы загудели процессорами. Элия побледнела.
— Поэтому, — продолжила Люку, — мы будем готовиться к встрече. И готовиться мы будем по моим правилам. А мои правила просты: никакой логики. Никаких планов, которые можно просчитать. Мы будем делать то, что они меньше всего ожидают.
— И что же это? — спросил золотополосый червь.
Люку улыбнулась своей самой дьявольской улыбкой.
— Мы устроим чаепитие.
Тишина. Даже ветер в стеклянном лесу замер.
— Чаепитие? — переспросил первый биоробот.
— Чай, — кивнула Люку. — Пирожные. Светские беседы. Тётушка Грета учила меня одному: самый страшный враг — это тот, кого ты не можешь убить, потому что он предлагает тебе сахар. Мы не будем сражаться с создателями. Мы будем их… развлекать. До тех пор, пока они не потеряют интерес. А когда потеряют — они уйдут сами. Эксперимент станет скучным.
Элия открыла рот, чтобы что-то сказать, но закрыла. Потому что в этой безумной логике была своя, совершенно убийственная правота.
— А если не уйдут? — спросила она.
— Тогда, — сказала Люку, поглаживая фикус, — у нас есть Феликс. Он ещё не показывал им свой фирменный салат из листьев.
Фикус качнулся. Стеклянный лес зазвенел, вторя ему.
И над планетой М-67, впервые за восемь миллионов лет, взошли настоящие звёзды.
Конец первой главы.
Продолжение тут 👇
Подписывайтесь, чтобы не пропустить продолжение ПОДПИСАТЬСЯ