— Аля, солнышко, постой тихонечко. Я сейчас, я только позвоню
Тётя Зина отошла к двери. Красные волосы. Красные леденцы в кармане. Аля чувствовала их запах даже отсюда.
*Она уйдёт. Они все уходят. Мама тоже ушла.*
Гроб стоял посередине. Белый. С голубым краем. Мама не любила голубой. Мама любила зелёный.
*Зелёный — цвет жизни, говорила. А я теперь — нет.*
Аля стояла на цыпочках. Но всё равно не видела лица. Только лоб. Белый. Спокойный.
*Она не спит. Она не проснётся. Тётя Зина сказала — навсегда.*
— …Да, Фёдоровна, никого. Совсем никого. Я же докладывала.
Голос тёти Зины из коридора. Тонкий, как нитка. Аля научилась слышать всё. Мама научила.
— …Отец — прочерк. Бабушки — умерли. Дедушка — неизвестно. Да, восемь лет. Девочка.
*Девочка. Не Аля. Не забияка. Просто — девочка.*
— …Послезавтра отправим. Пока в больницу. А там — детдом.
*Детдом. Тётя Зина говорит это слово как «конфетка». Сладко и противно.*
— …Что? Да нет, не плачет. Странная она. Стоит и молчит.
*Я не странная. Я жду. Мама сказала — жди.*
Аля посмотрела на потолок. Жёлтое пятно. Похоже на чайный круг. Мама всегда оставляла чайные круги на скатерти.
— Скатерть испортила, — смеялась мама. — Зато мы с тобой чай пили.
*Мама, ты где?*
Никто не ответил.
*Она никогда не ответит.*
---
Тётя Зина вернулась. Сунула телефон в карман. Улыбнулась. У неё была улыбка — как красный леденец. Липкая и ненастоящая.
— Аленька, ты хочешь сесть? Стульчик принести?
— Нет.
— Может, водички? Сладкой?
— Нет.
— Ну, конфетку?
— Нет.
*Я не возьму твои конфеты. Мама говорила — от чужих не брать.*
— Ты не бойся, — тётя Зина присела на корточки. — Всё будет хорошо. В детдоме тебя примут. Детки там, воспитатели.
*Детки. Чужие детки. Чужие воспитатели. Чужой сон.*
— Я не поеду, — сказала Аля.
Тётя Зина вздохнула.
— Солнышко, ты не останешься одна. Нельзя. Закон.
— Мама сказала — меня кто-то найдёт.
Тётя Зина замерла.
— Что? Кто?
— Не знаю. Но кто-то. Она знала.
*Мама знала всё. Когда дождь. Когда солнце. Когда я вру. Когда я люблю.*
Тётя Зина встала. Поправила очки.
— Милая, никого нет. Ты посмотри вокруг. Никого.
*Она врёт. Мама не врала.*
Аля отвернулась к гробу.
*Я буду ждать. Хоть сто лет.*
---
Дверь скрипнула.
Сначала Аля не поняла — звук или ветер. Но потом шаги. Быстрые. Громкие. Не как у тёти Зины. Не как у врачей.
Другие.
Аля не обернулась.
*Если обернусь — испугаю. Мама говорила — сначала посмотри глазами в сторону.*
Тётя Зина обернулась. Аля видела её лицо — удивлённое. Растерянное.
— Вы… вы к кому?
Голос. Женский. Дрожащий.
— К Анне Сергеевне. К… к этой.
Аля дёрнулась.
*Анна Сергеевна — это мама. Но маму никто так не звал. Все звали Аня. Или — «мать Али»*.
— Вы родственница? — спросила тётя Зина.
— Нет.
— Знакомая?
Пауза. Длинная. Такая, что Аля услышала своё сердце.
— Я… я та, кого она спасла.
Тогда Аля повернулась.
Женщина стояла в дверях. Вся в чёрном. Чёрное пальто. Чёрный шарф. Чёрные волосы завязаны туго-туго.
Но лицо — белое. И глаза — красные.
*Она плакала. Долго. Очень долго.*
Женщина не смотрела на тётю Зину. Она смотрела на гроб.
— Я не знала, — сказала женщина. — Я узнала вчера. Вчера ночью. Я ехала… я ехала семнадцать часов. На перекладных.
— Но вы кто? — не унималась тётя Зина. — Я представитель органов опеки. Я должна знать.
Женщина не ответила. Она шагнула к гробу. Мимо Али. Мимо тёти Зины.
И упала на колени.
Прямо на пол. Прямо перед гробом.
— Прости меня, — сказала она шёпотом. — Прости. Я так виновата. Это я должна была. Не ты. Я.
*Она говорит с мамой. Как будто мама слышит.*
Тётя Зина растерянно переминалась.
— Вы… вы в порядке? Встаньте, пожалуйста.
Женщина не вставала.
— Я пришла проститься. Я не имею права. Но я пришла.
— Она умерла от болезни, — осторожно сказала тётя Зина. — От лёгких. Долго болела.
— Я знаю, — женщина подняла голову. — Я знаю. Она… она тогда меня вытащила. А сама… сама…
*Тогда. Когда. Мама рассказывала одну историю.*
Аля сделала шаг.
Один шаг.
— Вы — та, кому мама дала чай?
Женщина замерла.
Медленно повернула голову.
Увидела Алю.
И Аля увидела её глаза. Красные. Мокрые. Страшные. И красивые.
— Ты… — прошептала женщина. — Ты её дочка.
— Аля, — сказала Аля. — Меня зовут Аля.
— Аля, — повторила женщина, как будто пробуя слово на вкус. — Аля-Аля.
*Она знает. Мама называла меня Аля-забияка. Но эта женщина сказала просто Аля-Аля. Как будто стишок.*
Тётя Зина шагнула вперёд.
— Девочка, ты её знаешь?
— Нет, — сказала Аля. — Но мама про неё рассказывала.
Женщина всхлипнула. Громко. Не по-взрослому. Как маленькая.
— Рассказывала? — спросила она. — Про меня?
— Мама сказала, — Аля смотрела прямо в красные глаза, — была одна женщина. Совсем одна. И хотела умереть.
Тётя Зина ахнула.
Аля не остановилась.
— Мама встретила её на мосту. Сказала: «Пойдём чай пить. У меня дочка спит, но я ей разрешаю гостей».
— Это было… это было семь лет назад, — женщина закрыла лицо руками. — Семь лет. Я не видела её семь лет.
— Мама сказала, вы плакали. Пили чай. И остались.
— Я осталась, — женщина засмеялась сквозь слёзы. — Я осталась. Из-за неё. Из-за чашки чая. Из-за «пойдём».
*Она смеётся. На похоронах. Мама бы разрешила.*
— А потом? — спросила Аля. — Почему вы не приходили больше?
— Я… я уехала. Я боялась. Я думала, если приду — напомню ей о том ужасе. Я думала, ей будет стыдно за меня. Я дура.
— Мама не стыдилась, — твёрдо сказала Аля. — Мама говорила: «Лена-пуганая — хорошая. Просто боится людей».
Женщина — Лена — подняла голову.
— Она назвала меня Лена-пуганая?
— Да. И сказала: если когда-нибудь ей станет плохо, то эта Лена придёт.
Тётя Зина снова шагнула.
— Подожди, Аля. Твоя мама так говорила? Когда?
Аля повернулась к тёте Зине. Спокойно. Взросло.
— Месяц назад. Мама уже кашляла кровью. Она позвала меня к кровати. Сказала: «Аля, слушай меня. Если со мной что-то случится — не бойся. Тебя кто-то найдёт. Я знаю».
— И ты ждала? — спросила тётя Зина.
— Ждала.
— Весь месяц?
— Ждала.
*Каждый день. Каждую ночь. Когда мама умирала — я сидела рядом и шептала: «Лена-пуганая придёт, мама. Она придёт. Ты обещала».*
Лена стояла на коленях. Её трясло.
— Я не знала, — повторила она. — Я не знала, что она… что она ждала меня. Я узнала случайно. Старая соседка позвонила. Сказала: «Аня умерла. Девочка одна».
— И вы приехали, — сказала Аля.
— Я приехала.
— Проститься?
— Да. Только проститься. Я не думала… я не знала про тебя…
*Она не знала про меня. Мама не сказала? Или сказала, но она забыла?*
Аля подошла ближе. Совсем близко. Опустилась на корточки. Глаза в глаза с женщиной.
— Вы теперь уедете?
Лена открыла рот. Закрыла.
— Я… я не знаю.
— Мама говорите вы из другого города. Издалека.
— Из Новосибирска. Это далеко.
— А я в Москве. Мы далеко.
— Далеко, — эхом отозвалась Лена.
*Она уедет. Все уезжают. Мама уехала навсегда. А эта — в Новосибирск.*
Аля почувствовала, как в горле встаёт ком.
Тот самый ком, который мама называла «кислый шарик».
— Не уезжайте, — сказала Аля. И сама испугалась своего голоса. — Пожалуйста.
Лена смотрела на неё. Долго. Так долго, что тётя Зина закашлялась.
— Аля, — тихо сказала Лена. — Ты меня совсем не знаешь.
— Зато мама знала.
— Я чужая.
— Мама сказала — не чужая. Своя. Просто пуганая.
Лена заплакала. Не всхлипами — навзрыд. Как будто внутри неё что-то сломалось.
— Как ты похожа на неё, — сказала Лена. — Те же глаза. То же «не уезжайте».
Аля вдруг поняла. Поняла всем телом.
*Она не уедет. Потому что мама не просто так рассказала про неё. Мама готовила её. Мама знала.*
— Вы заберёте меня? — спросила Аля прямо.
Тётя Зина охнула.
— Аля! Так нельзя!
— Можно, — сказала Аля, не сводя глаз с Лены. — Мама сказала: «Тебя кто-то найдёт». Вы нашли. Значит, вы — тот кто-то.
Лена молчала.
Молчала так долго, что Аля услышала, как за окном чихнула машина.
— Я… — начала Лена. И замолчала.
— Вы боитесь, — сказала Аля. — Как тогда на мосту. Боитесь.
— Да, — прошептала Лена. — Боюсь.
— Мама тогда сказала: «Не бойся. Чай горячий». А сейчас я говорю: «Не бойтесь. Я не кусаюсь».
Лена засмеялась. Сквозь слёзы. Громко. Нелепо.
— Ты точная копия, — сказала она. — Та же дурацкая шутка.
— Мама говорила, дурацкие шутки — это лучшее лекарство.
— Она права.
— Она всегда права.
Лена протянула руку. Дрожащую. Белую.
— Аля, я не знаю, получится ли у меня. Я ничего не умею. Я одна. Работаю в библиотеке. Живу в комнате.
— Я умею мыть посуду, — сказала Аля. — И читать. И не плакать по ночам.
— Не плакать по ночам — это важно, — серьёзно кивнула Лена.
— Мама научила. Сказала: «Плачь днём. А ночью спи. Утро вечера мудренее».
Лена сжала пальцы в кулак. Потом разжала.
— Я не знаю, как оформить опеку. Я даже не родственница.
— А вы узнайте, — сказала Аля. — Вы же умеете узнавать. Вы нашли, где похороны. Вы приехали. Значит, умеете.
Тётя Зина вышла из оцепенения.
— Послушайте, — сказала она Лене. — Это серьёзно. Вы не можете просто так взять ребёнка. Нужны документы. Проверки. Решение суда.
— Я знаю, — Лена встала с колен. Ноги, наверное, затекли. Но она не моргнула. — Я всё сделаю.
— Вы работаете?
— Да. Библиотекарь.
— Зарплата?
— Маленькая.
— Жильё?
— Комната в коммуналке.
— Аля, — тётя Зина повернулась к девочке. — Ты понимаешь? У неё комната. У неё нет денег.
— У мамы тоже не было, — сказала Аля. — А мы жили.
— Мама — другое.
— Почему другое? — Аля нахмурилась. — Мама тоже работала. Тоже получала мало. Тоже жила в маленькой квартире. Но мы же жили.
*Тётя Зина хочет сказать, что Лена — не мама. Но мама сказала — она своя.*
Лена посмотрела на тётю Зину.
— Я понимаю ваши сомнения. Я чужая. Но я… я обязана ей. Анне. Если бы не она, меня бы не было. Понимаете? Совсем не было. Ни на этом свете, ни на том.
Тётя Зина молчала.
— Я не могу её бросить, — Лена кивнула на Алю. — Не могу. Это предать её мать.
— У вас нет оснований, — тихо сказала тётя Зина.
— А у вас есть? — вдруг резко спросила Лена. — Вы отправите её в детдом. К чужим детям. К чужим тётям. А у меня — мамины слова. Мамино обещание. Мамина вера, что я приду.
*Она злится. Хорошо. Мама говорила — злость лучше равнодушия.*
Аля подошла к Лене. Взяла за руку. Холодная рука. Но живая.
— Вы придёте завтра?
— Завтра? — Лена растерялась.
— В больницу. Тётя Зина сказала, меня положат в больницу до детдома. Вы придёте туда?
Лена посмотрела на тётю Зину. Та кивнула — нехотя.
— Да, — сказала Лена. — Приду.
— С документами?
— С документами.
— С обещанием?
— С каким обещанием?
— Что вы попробуете. Даже если страшно. Даже если не получится. Вы попробуете.
Лена выдохнула. Так, как будто ныряла под воду.
— Попробую.
— Тогда не плачьте, — сказала Аля. — Мама не любила, когда плачут при ней. Она говорила: «Слёзы — это вода. А мы с тобой — огонь».
— Огонь, — повторила Лена. — Два огня.
— Три, — поправила Аля. — Мама — третий. Просто она теперь невидимый огонь.
Тётя Зина отвернулась к окну.
— Я сейчас позвоню начальнице, — сказала она глухо. — Вы… вы постойте здесь.
Она вышла.
В зале остались двое. Женщина. Девочка. Гроб.
— Аля, — тихо сказала Лена. — А если у меня не получится? Если опеку не дадут?
— Получится.
— Откуда ты знаешь?
— Мама сказала — кто-то найдёт. Вы нашли. Значит, остальное — тоже получится.
— Ты очень в неё веришь.
— А вы нет?
Лена посмотрела на гроб. На белое лицо. На жёлтые руки.
— Верю, — сказала она. — Сейчас — верю больше, чем когда-либо.
— Тогда договорились, — Аля сжала её руку. — Завтра в больнице.
— Завтра в больнице, — эхом повторила Лена.
И они замолчали.
Не потому, что нечего было сказать.
А потому, что всё главное уже сказала та, кого больше нет.
---
Больница пахла смертью.
Аля знала этот запах. Мама пахла так три месяца. Сначала лекарствами. Потом — потом чем-то сладким и страшным.
*Сладкая смерть. Мама говорила — это лёгкие гниют. Не говори так при Але. Но я всё равно слышала.*
Палата на двоих. Но вторая кровать пустая. Только тумбочка. Только графин с водой. Только окно с решёткой.
— Располагайся, солнышко, — медсестра с усами. Настоящими. Женщина с усами. Мама сказала бы: «Бывает и хуже».
— Спасибо, — сказала Аля.
— Ты не бойся. Здесь тебя никто не тронет.
*Я не боюсь. Я жду.*
Медсестра ушла. Хлопнула дверь. Аля осталась одна.
Она села на кровать. Обняла колени. Посмотрела в окно.
Дерево. Серое. Без листьев.
*Мама, ты видишь? Я здесь. Я жду Лену. Она придёт. Ты обещала.*
В дверь постучали.
Не медсестра. Медсестра не стучит.
— Войдите, — сказала Аля тонким голосом.
Вошла тётя Зина. С папкой. Красной.
— Привет, Аленька. Как устроилась?
— Нормально.
— Принесли поесть?
— Принесли.
— Ну и хорошо. Я вот… я принесла тебе раскраску. И карандаши.
Тётя Зина выложила на тумбочку раскраску. С принцессами.
*Принцессы. Мама говорила — принцессы не плачут. Но я всё равно плачу.*
— Спасибо, — сказала Аля.
— Аля, — тётя Зина села на край кровати. — Нам нужно поговорить.
*Она хочет сказать, что Лена не придёт. Я знаю. Она скажет — взрослые врут.*
— Та женщина… Лена. Она была сегодня в опеке.
Аля подняла голову.
— И?
— Она подала заявление. Об установлении опеки.
— Значит, придёт.
— Аля, это процесс. Долгий. Нужно собрать документы. Проверить жильё. Доходы. Она не родственница. Суд будет решать.
— Мама говорила — кто ищет, тот найдёт.
— Это не мама. Это неизвестная женщина.
— Мама её знала.
Тётя Зина вздохнула. Поправила очки.
— Аля, ты маленькая. Ты не понимаешь. Взрослые иногда говорят… они хотят как лучше, но…
— Моя мама не врала, — перебила Аля. — Никогда.
— Я не говорю, что врала. Но она не могла знать, что эта женщина придёт. Она надеялась.
— Она знала.
— Откуда?
— Оттуда, — Аля показала на потолок. — Оттуда всё видно.
Тётя Зина замолчала. Потом встала.
— Хорошо. Я приду завтра. Если что-то нужно — зови медсестру.
— Приведите Лену, — сказала Аля. — Это мне нужно.
Тётя Зина вышла. Не оборачиваясь.
Аля осталась одна.
*Они не верят. Никто не верит. Только мама. И Лена. Но Лена сейчас далеко.*
Она взяла карандаш. Синий. Мамин любимый цвет.
Нарисовала на листе раскраски дом. Кривой. С трубой.
Подписала: «Дом для нас».
На следующий день Лена пришла.
Аля услышала её шаги ещё в коридоре. Быстрые. Тяжёлые. Не как у медсестёр.
Дверь открылась.
Лена стояла на пороге. Не в чёрном. В сером свитере. Большом. Мешковатом. Волосы растрёпаны.
— Привет, — сказала Лена. Голос сел.
— Вы пришли, — Аля не улыбнулась. Но внутри — внутри всё закричало.
*Она пришла. Она не забыла. Мама, ты видишь?*
— Я обещала.
— Садитесь, — Аля похлопала по кровати. — Там стул есть, но он скрипит. Мама не любила скрипы.
Лена села на край. Прямо как тётя Зина. Но по-другому. Не липко.
— Я была в опеке, — сказала Лена. — Вчера и сегодня.
— Тётя Зина сказала.
— Тётя Зина — это рыжая?
— Да. Она добрая. Но не верит.
— Во что?
— Что вы меня заберёте.
Лена опустила глаза.
— А ты веришь?
— Я ждала вас месяц. Я могу подождать ещё.
*Я умею ждать. Мама научила. Когда она умирала — я ждала, когда она откроет глаза. Иногда ждала час. Иногда — ночь.*
Лена достала из сумки яблоко. Красное. Блестящее.
— Вот. Я подумала — дети любят яблоки.
— Люблю, — Аля взяла яблоко. — Мама говорила, яблоко — это витамины. От них не болеют.
— Твоя мама была умная.
— Очень.
Лена помолчала. Потом сказала:
— Аля, я должна тебе сказать. Это трудно.
*Трудно. Значит, что-то плохое. Мама говорила — «трудно» значит «страшно, но надо»*.
— Говорите.
— Опеку могут не дать. У меня маленькая зарплата. Комната — десять метров. Я не замужем. Мне сорок два.
— И что?
— По закону — у меня нет преимуществ.
— А по маминым словам?
Лена посмотрела в окно.
— По маминым словам — я должна. Но суд слушает не маму.
— А кого?
— Закон.
— Закон глупый?
Лена засмеялась. Коротко. Невесело.
— Иногда.
— Тогда нужно сделать так, чтобы закон стал умным.
— Как?
— Не знаю. Но мама говорила — если нельзя, но очень надо, то можно.
— Твоя мама была анархисткой?
— Анархисткой? — Аля нахмурилась. — Нет. Она была бухгалтером.
Лена засмеялась громче. Настоящим смехом.
*Она смеётся. Хорошо. Мама говорила — если человек смеётся, он не уйдёт.*
— Бухгалтер-анархист, — сказала Лена. — Представляешь?
— Вы странная, — сказала Аля.
— Это твоя мама так говорила.
— А вы помните её?
Лена замолчала. Долго.
— Помню, — тихо сказала она. — Каждый день.
— Расскажите, — попросила Аля. — Как вы встретились.
Лена откинулась на спинку стула. Стул скрипнул.
*Пусть скрипит. Мама не услышит. Мама теперь там, где нет скрипов.*
— Это было семь лет назад. Я жила в Питере. Твоя мама — в Москве.
— А вы приехали в Москву?
— Я приехала умирать.
Аля не вздрогнула.
*Она говорит правду. Мама говорила — правда больно, но лучше, чем врать.*
— Почему?
— Потому что я была одна. Совсем. Ни мужа, ни детей. Ни родителей. Друзей — нет. Работу потеряла. И я подумала — зачем?
— Мама так же думала?
— Нет. Твоя мама никогда так не думала. Она была… она была светом. Я — тьмой.
— Вы не тьма, — твёрдо сказала Аля. — Тьма — это когда нет надежды. А вы приехали. Значит, надежда есть.
Лена сжала губы.
— Я приехала проститься. Но потом… потом увидела тебя.
— И что?
— И поняла, что не могу уйти.
*Как тогда на мосту. Только тогда мама сказала «пойдём чай пить». А сейчас Аля сказала «не уезжайте»*.
— Это судьба, — сказала Аля. — Мама так говорила.
— Твоя мама верила в судьбу?
— Она верила в чай. И в то, что если напоить человека чаем — он не умрёт.
Лена закрыла лицо руками.
— Я не заслужила.
— Чего?
— Не заслужила такой шанс. Я тогда… я была ужасной. Я кричала на неё. Я говорила: «Оставьте меня, вы ничего не понимаете».
— А мама что?
— Она сказала: «Я всё понимаю. Я тоже хотела умереть, когда умерла моя мама. Но я не умерла. И ты не умрёшь».
Аля моргнула.
*Мама хотела умереть? Мама? Которая каждое утро говорила «солнышко, вставай, день новый»?*
— Вы врёте, — сказала Аля.
— Нет.
— Мама не могла хотеть умереть. Она меня любила.
— Она тебя любила, — Лена опустила руки. — Поэтому не умерла.
— А вы?
— А я не умерла, потому что она меня напоила чаем. И сказала: «У тебя нет ничего? У меня есть дочка. Я поделюсь».
— Чем поделиться?
— Счастьем. Она сказала: «У меня столько счастья, что на двоих хватит».
Аля почувствовала, как по щеке течёт слеза.
*Мама. Ты делилась счастьем даже с чужой тётей. А со мной — тем более.*
— Вы поэтому приехали? — спросила Аля шёпотом.
— Я поэтому не могу вас бросить.
— Нас, — поправила Аля. — Не меня. Нас. Вы, я и мама. Мы теперь трое.
— Трое, — эхом отозвалась Лена.
В палату заглянула медсестра. Та, с усами.
— Девочки, не шуметь. У нас режим.
— Мы тихо, — сказала Аля.
— Ага, — медсестра посмотрела на Лену. — Вы родственница?
— Нет. Я… я буду опекун.
— Это надо оформлять. А пока — полчаса, и всё. Девочке отдыхать.
Медсестра ушла.
Лена встала.
— Мне пора.
— Нет, — Аля схватила её за рукав. — Ещё пять минут.
— Аля, правила.
— Плевать на правила. Мама говорила — если любишь, правила не важны.
Лена села обратно.
— Твоя мама говорила много правильных вещей.
— Она вообще всё правильно говорила. Кроме одного.
— Чего?
— Что я останусь одна.
— Но ты не одна.
— Пока да. А если суд скажет нет?
Лена посмотрела Але в глаза. Долго. Так долго, что Аля увидела в зрачках себя. Маленькую. Испуганную.
— Я не допущу, чтобы суд сказал нет, — сказала Лена. — Я найму адвоката.
— У вас нет денег.
— Заняла. У подруги. Единственной.
— Значит, вы не одна. У вас есть подруга.
Лена улыбнулась. Грустно.
— Одна подруга. И теперь — ты.
— И мама.
— И мама, — согласилась Лена.
*Мы договорились. Мы теперь команда. Мама говорила — команда не сдаётся.*
— Приходите завтра, — сказала Аля.
— Приду.
— С яблоком.
— С двумя.
— И с историей.
— С какой историей?
— Расскажете, как вы в библиотеке работаете. Я люблю книги.
— Я принесу книгу, — пообещала Лена. — Какую ты любишь?
— Где всё хорошо кончается.
— Таких мало.
— Мама говорила — хорошо кончается только то, во что веришь.
Лена встала. Поцеловала Алю в макушку.
Губы холодные. Но нежные.
*Как мама. Только мама целовала горячими губами. А эта — холодными. Но всё равно хорошо.*
— До завтра, Аля-забияка.
— До завтра, Лена-пуганая.
Лена замерла на пороге.
— Ты меня так назвала.
— А вы не хотите?
— Хочу, — Лена улыбнулась. — Очень хочу.
Дверь закрылась.
Аля осталась одна.
Но уже не совсем.
Ночью Аля не спала.
Она лежала на больничной кровати, смотрела в потолок. Белый. Чистый. Без пятен.
*Мама, я боюсь. А вдруг суд отдаст меня в детдом? А вдруг Лена не справится? А вдруг я останусь одна?*
В соседней палате кто-то плакал. Маленький. Наверное, мальчик.
— Не плачь, — прошептала Аля в стену. — Тебя тоже кто-нибудь найдёт.
Никто не ответил.
*Мама, скажи мне, что всё будет хорошо.*
Тишина.
*Мама, я знаю, ты слышишь.*
Тишина.
*Ладно. Я сама решу. Я буду помогать Лене. Я буду хорошей. Я не буду плакать. Я не буду капризничать. Я сделаю так, чтобы меня захотели.*
Аля закрыла глаза.
И увидела маму.
Мама сидела за столом. Пили чай. Улыбалась.
— Всё будет, Аля, — сказала мама. — Я обещала.
— Ты обещала, — прошептала Аля.
— Я не вру.
— Я знаю.
— Тогда спи.
Аля открыла глаза.
Мамы не было.
Но на тумбочке лежало яблоко. Красное. Блестящее.
*Она была. Или не была. Неважно. Важно — я не одна.*
Через три дня пришла тётя Зина. С новостями.
— Аля, — она села на стул. Сегодня стул не скрипел. — У меня есть информация.
— Какая?
— Лена подала все документы. Опека проверяет её жильё.
— И?
— Всё плохо. Комната десять метров. Туалет общий. Душа нет.
— Мама говорила — главное не стены, а душа.
— Аля, по закону — ребёнку нужно место. И удобства.
— А что говорит Лена?
— Лена плачет. Но она нашла адвоката. Бесплатного. Какую-то правозащитницу.
*Лена плачет. Я не хочу, чтобы она плакала. Я хочу, чтобы она смеялась. Как тогда, в палате.*
— Когда суд?
— Через две недели.
— Я пойду.
— Ты несовершеннолетняя. Ты не можешь говорить на суде.
— Мама говорила — могу. Если захочу.
Тётя Зина вздохнула.
— Твоя мама много чего говорила.
— И всё правильно.
— Не всё. Она не предусмотрела, что ты останешься одна.
— Я не одна. Вы здесь. Лена здесь.
— Лена — чужая.
— А вы — своя?
Тётя Зина замолчала.
— Нет, — сказала она тихо. — Я тоже чужая.
— Тогда какая разница? Лена меня хочет. А вы — нет.
— Я хочу, чтобы тебе было хорошо.
— Мне будет хорошо с Леной.
— Откуда ты знаешь?
— Оттуда, — Аля показала на потолок.
Тётя Зина посмотрела на потолок. Потом на Алю.
— Ты странная девочка.
— Мама говорила — странные выживают. Нормальные — сдаются.
— Твоя мама сдалась. Она умерла.
— Она не сдалась. Она боролась. До последнего. Она меня не бросила. Она нашла мне Лену.
— Она не могла найти. Она умерла.
— Она умерла, но успела. За месяц до смерти сказала про Лену.
Тётя Зина встала.
— Я сделаю всё, что могу, — сказала она. — Я напишу в суде положительное заключение.
— Правда?
— Правда. Потому что я вижу — ты веришь. А если ребёнок верит — значит, так надо.
Аля подбежала к тёте Зине. Обняла.
— Спасибо, — сказала она в живот. — Вы хорошая. Хоть и с конфетами.
Тётя Зина заплакала.
— Господи, — сказала она. — Какая же ты маленькая. И такая сильная.
— Мама научила.
— Я знаю.
Они стояли обнявшись.
Аля не плакала.
*Я буду сильной. Ради мамы. Ради Лены. Ради себя.*
## 7
На следующий день Лена пришла с книгой.
— Вот, — сказала она. — «Маленький принц». Там хорошо кончается.
— Там грустно, — сказала Аля. — Мама читала мне. Он улетает.
— Но он возвращается.
— Не в этой жизни.
— В другой.
— А вы верите в другую жизнь?
Лена села на кровать.
— Сейчас — да. Раньше — нет.
— А мама верила?
— Твоя мама верила в эту жизнь. Она говорила — рай на земле. Нужно просто сделать его.
— Как?
— Чай пить. Обниматься. Не бросать друг друга.
Аля взяла книгу. Погладила обложку.
— Вы будете мне читать?
— Прямо сейчас?
— Да.
Лена открыла книгу.
— «Когда мне было шесть лет, в книге под названием „Правдивые истории“, где рассказывалось про девственные леса, я увидел однажды удивительную картинку…»
Голос Лены дрожал. Но она читала.
Аля слушала.
И представляла маму.
Мама читала так же. Тихо. С выражением. Иногда плакала.
— Не плачьте, — сказала Аля. — Это же просто книжка.
— Я плачу от счастья, — сказала Лена.
— Счастья?
— Да. Потому что я сижу здесь. С тобой. И читаю тебе книгу.
— А что в этом счастливого?
— Всё, — Лена улыбнулась. — Абсолютно всё.
*Она странная. Как мама. Мама тоже умела радоваться мелочам.*
— Продолжайте, — сказала Аля.
— «Я долго думал, кто же он такой, этот Медвежонок…»
*Мама, ты слышишь? Я не одна. У меня есть Лена. И книга. И яблоко. И вера. Всё, как ты хотела.*
За окном чирикала птица.
Одна.
Но чирикала громко.
*Птица тоже одна. Но она поёт. Значит, можно.*
Аля закрыла глаза.
И уснула под голос Лены.
---
Здание суда было серым. Аля ненавидела серый цвет. Мама говорила — серый — это цвет ожидания. А ожидание — это когда ничего не происходит.
— Сегодня всё произойдёт, — сказала Лена.
Они стояли у входа. Лена держала Алю за руку. Сильно. Так, что пальцы побелели.
— Вы боитесь? — спросила Аля.
— Очень.
— А я нет.
— Почему?
— Потому что мама сказала — не бойся. Если боишься — представь, что ты чайник. Чайники не боятся.
Лена засмеялась. Нервно.
— Чайники?
— Да. Они кипят, но не боятся.
— Твоя мама была гением.
— Я знаю.
Они вошли внутрь.
Коридор пах пылью и страхом. Аля знала этот запах. Так пахло в больнице, когда маме ставили капельницу.
— Сюда, — сказал мужчина в форме. — Ждите.
Они сели на деревянную скамейку. Лена достала платок. Вытерла лоб.
— Аля, что бы ни случилось…
— Не начинайте, — перебила Аля. — Случится хорошее. Я знаю.
— Откуда?
— Сердцем.
*Мама говорила — сердце никогда не врёт. А голова — врёт. Голова придумала детдом. А сердце придумало Лену.*
Дверь открылась. Вышла тётя Зина. В чёрном костюме. Без красных конфет.
— Заходите, — сказала она. — Судья ждёт.
В зале было много людей.
Судья — женщина с острыми глазами. Секретарша. Адвокат Лены — молодая, рыжая, веснушчатая. Представитель опеки — другой, не тётя Зина, а мужчина с бровями кустиками.
И ещё одна женщина. В углу. С папкой. Аля не знала, кто она.
— Садитесь, — сказала судья.
Все сели.
Аля села рядом с Леной. Стул был холодный. Железный.
— Мы слушаем дело об установлении опеки над несовершеннолетней Алиной Сергеевной Ветровой, восьми лет, — судья читала бумаги. — Заявитель — Елена Павловна Тарасова, не родственница.
— Да, — сказала Лена. Голос дрожал.
— У вас есть заявление?
— Есть.
Адвокат подала бумаги. Секретарша приняла.
Судья читала. Долго. Молча.
Аля смотрела на её лицо. Острое. Холодное.
*Она похожа на тётю Зину. Только без улыбки. Мама говорила — таких боятся дети. Но я не боюсь. Я — чайник.*
— Елена Павловна, — судья подняла глаза. — Вы работаете в библиотеке?
— Да.
— Зарплата?
— Двадцать три тысячи.
— Жильё?
— Комната в коммунальной квартире. Десять квадратных метров.
— Вы не замужем. Детей нет.
— Нет.
— Почему вы хотите взять ребёнка?
Лена замялась.
— Потому что… потому что я обязана.
— Кому?
— Её матери.
— Вы были знакомы?
— Да. Один раз. Семь лет назад.
— Один раз за семь лет?
— Да.
— И вы хотите взять ребёнка?
— Я хочу.
— Почему не сделали этого раньше?
Лена опустила голову.
— Я не знала, что она умерла. И не знала, что есть ребёнок. Я узнала случайно. От соседки.
Судья помолчала. Потом посмотрела на Алю.
— Девочка, ты хочешь жить с этой женщиной?
Аля встала.
*Сейчас. Мама, помоги.*
— Да, — сказала она. — Очень.
— Ты её знаешь?
— Мама про неё рассказывала.
— Что рассказывала?
— Что она хорошая. Просто боится. Мама назвала её Лена-пуганая.
В зале кто-то всхлипнул. Кажется, тётя Зина.
— Лена-пуганая, — повторила судья. — Необычное имя.
— Мама любила необычное.
— Твоя мама умерла от болезни?
— Да. От лёгких.
— Кто заботился о тебе после её смерти?
— Тётя Зина. Из опеки.
— Ты хочешь остаться с тётей Зиной?
— Нет. Она добрая. Но она чужая.
— А Елена Павловна — своя?
— Она — та, кого мама обещала.
Судья сняла очки. Протёрла.
— У тебя есть что-нибудь ещё? Какие-нибудь доказательства, что твоя мама хотела именно эту женщину?
Аля замерла.
*Доказательства. У меня есть. Но я не знала, что надо показывать.*
— Есть, — сказала она тихо.
— Что?
Аля полезла в карман. В тот самый, где всегда лежал платок. Мамин платок. Но сегодня там было другое.
Письмо.
Сложенное вчетверо. Потрёпанное. С мокрым пятном.
— Это мама написала, — сказала Аля. — За два дня до смерти. Сказала: «Отдашь, когда придёт Лена».
Судья взяла письмо. Надела очки.
— Мне прочитать вслух?
— Да, — сказала Аля. — Пусть все слышат.
Судья развернула листок. Помолчала.
— «Лена, пуганая моя, — начала она читать. — Если ты это читаешь — значит, меня нет. А ты пришла. Спасибо».
Лена закрыла лицо руками.
— «Я знала, что ты придёшь. Не знаю откуда. Знала. Ты не бойся. Я не сержусь, что ты пропала на семь лет. Ты боялась. Я понимаю».
В зале стало тихо. Так тихо, что Аля слышала, как бьётся её сердце.
— «У меня есть дочка. Аля. Она маленькая. Но сильная. Сильнее меня. Я прошу тебя — не бросай её. Я знаю, у тебя ничего нет. Но и у меня ничего не было. А мы жили».
Тётя Зина заплакала. Всхлипывала громко.
— «Ты можешь дать ей то, что не могу я. Ты можешь жить дальше. Ради неё. Как я жила ради неё. Пожалуйста. Не бросай. Я верю в тебя. Твоя Аня».
Судья опустила письмо.
— Кто-нибудь видел это письмо раньше?
— Нет, — сказала тётя Зина сквозь слёзы. — Девочка никому не показывала.
— Почему? — спросила судья у Али.
— Потому что мама сказала — только Лене. Я ждала Лену.
— А если бы Лена не пришла?
— Она пришла.
— А если бы нет?
— Значит, пришёл бы кто-то другой. Но Лена пришла.
*Потому что мама знала. Мама всегда знала.*
Представитель опеки — мужчина с бровями — поднял руку.
— Ваша честь, разрешите?
— Да.
— У меня есть информация, которая может повлиять на решение.
Лена побледнела.
— Какая? — спросила судья.
— У заявительницы есть непогашенная судимость.
Аля не поняла. Судимость — это что? Это плохо?
— Что за судимость? — спросила судья.
— Нарушение общественного порядка. Семь лет назад. Её задержали на мосту. Она пыталась покончить с собой. Было возбуждено дело по статье 213.
Лена опустила голову. Не смотрела ни на кого.
— Елена Павловна, это правда? — спросила судья.
— Правда, — прошептала Лена.
— Вы лечились?
— Да. У психиатра. Год.
— Сейчас вы наблюдаетесь?
— Нет. Меня сняли с учёта. Четыре года назад.
Судья писала что-то в бумагах.
— Это осложняет дело, — сказала она. — Психические расстройства в анамнезе. Судимость. Нестабильное финансовое положение. Маленькая жилплощадь.
— Я могу всё это объяснить, — сказала Лена.
— Объясните.
Лена подняла голову. Глаза красные. Но голос твёрдый.
— Семь лет назад я хотела умереть. Потому что была одна. Анна — мама Али — спасла меня. Она дала мне чай. И надежду. После этого я пошла к врачу. Лечилась. Нашла работу. Я не пыталась больше. Ни разу.
— А судимость?
— Меня оштрафовали. Я заплатила. Но дело не закрыли. Я не знала, что оно до сих пор висит.
— Вы должны были знать.
— Я была не в себе. Я не думала о бумагах. Я думала, как выжить.
Судья молчала.
— А сейчас вы думаете, как взять ребёнка, — сказала она.
— Сейчас я думаю, как выполнить обещание. Её матери.
— Вы не обязаны выполнять обещания умершим.
— Я обязана. Потому что она — единственный человек, который поверил в меня. И я не подведу её. Даже если суд откажет.
Лена заплакала. Тихо. Без звука.
Аля смотрела на неё.
*Она плачет. Но не сдаётся. Мама тоже плакала. И не сдавалась.*
— Ваша честь, — сказала Аля громко.
Все повернулись.
— Я хочу сказать.
— Ты уже говорила, — сказала судья.
— Я хочу ещё.
— Хорошо. Говори.
Аля встала на стул. Чтобы быть выше.
— Лена — хорошая. Она приехала за мной за семнадцать часов. Она принесла мне яблоко. Она читала мне книжку. Она смеётся, даже когда страшно. Моя мама тоже так умела. Мама сказала — если человек смеётся в страхе, он сильный. Лена сильная. А судимость — это ерунда.
— Ерунда? — судья подняла бровь.
— Да. Потому что мама говорила — важны не бумажки, а сердце. У Лены сердце большое. Я проверяла.
— Как ты проверяла?
— Она меня обняла. А если человек обнимает — у него сердце большое. Мама так говорила.
В зале кто-то засмеялся. Сквозь слёзы.
— А если я скажу, что Лена не может тебя взять? — спросила судья.
— Вы не скажете.
— Почему?
— Потому что вы тоже мама.
Судья замерла.
— Откуда ты знаешь?
— У вас глаза добрые. Злые судьи не носят цветные заколки. А у вас зелёная. Мама любила зелёный.
Судья коснулась волос. Улыбнулась. Чуть-чуть.
— Твоя мама воспитала умную девочку.
— Она воспитала честную.
— Это одно и то же?
— Нет. Умные врут. Честные — нет. Моя мама не врала.
Судья посмотрела на Лену.
— Елена Павловна, я вынесу решение через три дня. Ждите уведомления.
— Три дня, — прошептала Лена. — Спасибо.
— А девочку пока оставить в больнице? — спросил мужчина с бровями.
— Нет, — сказала судья. — Пусть живёт у Елены Павловны. До решения. На свой страх и риск.
Лена упала на стул. Сказала тихо:
— Спасибо. Огромное спасибо.
Аля подбежала к ней. Обняла.
— Я говорила, — сказала она. — Всё будет хорошо.
— Ещё не решили, — прошептала Лена.
— Но вы разрешили жить вместе. Это уже хорошо.
*Мама, ты видишь? Я живу с Леной. Даже если суд скажет нет — эти три дня у нас есть.*
Комната Лены была маленькой.
Очень маленькой.
Аля вошла и остановилась.
Кровать. Стол. Шкаф. Окно. Всё.
— Тесно, — сказала Лена виновато. — Я понимаю, если ты…
— Нормально, — перебила Аля. — У нас с мамой была такая же. Только стены жёлтые. А у вас белые.
— Я покрашу. В жёлтый.
— Не надо. Белый — это цвет начала. Мама говорила.
— Твоя мама много говорила.
— Она всё говорила. Я ничего не придумываю.
Лена постелила на диван. Сложила одеяло. Положила подушку.
— Ты будешь спать здесь. А я на полу.
— Нет, — сказала Аля. — Я на полу. Вы большая. Вам нужно на кровати.
— Аля, не спорь.
— Мама говорила — если хочешь быть добрым, не спорь. А я хочу. Спорьте, пожалуйста. Это весело.
Лена засмеялась. Впервые за день. Настоящим смехом.
— Ты невыносима.
— Мама тоже так говорила.
— И что ты отвечала?
— Я невыносима, зато меня невозможно бросить.
Лена замолчала.
Потом подошла. Обняла.
— Тебя невозможно бросить, — повторила она. — Я запомню.
— Запишите на бумажке, — сказала Аля. — А то забудете.
— Не забуду.
— Все забывают.
— Я не все.
— А кто вы?
— Я — Лена-пуганая. А пуганые ничего не забывают.
*Она права. Мама говорила — те, кто боялись, помнят всё. Потому что страх — это память.*
Первый вечер.
Они сидели на кухне. Общей. С другими людьми. Соседи — старая бабка и мужчина с усами. Как медсестра. Только злой.
— Это кто? — спросил мужчина, увидев Алю.
— Моя… моя дочка, — сказала Лена. Голос дрожал.
— У тебя не было дочки.
— Теперь есть.
— Врёшь.
— Не вру.
Мужчина хотел сказать ещё, но бабка толкнула его локтем.
— Оставь, — сказала бабка. — Видишь, девочка смотрит.
Аля смотрела. Прямо в глаза мужчине.
— Вы злой, — сказала она. — Мама говорила — злые люди несчастные. Вам помочь?
Мужчина открыл рот. Закрыл.
— Чего? — сказал он.
— Помочь. Чай налить? Мама говорила — чай лечит злость.
— Не пью чай.
— А зря. Мама говорила — чай и злость не дружат.
Бабка засмеялась.
— Хорошая девчонка, — сказала она. — Держись за неё, Ленка.
— Держусь, — сказала Лена.
Они зашли в комнату. Закрыли дверь.
— Ты смелая, — сказала Лена. — Я бы не сказала ему про чай.
— А я сказала. Потому что он не страшный. Он маленький внутри.
— Откуда ты знаешь?
— Мама научила. Смотри не на лицо, а на глаза. У него глаза грустные. Он не злой. Он обиженный.
Лена села на кровать.
— Ты мудрая не по годам.
— Это мама. Она во мне. Навсегда.
*Мама, ты слышишь? Я говорю про тебя. Каждый день. Ты не исчезнешь.*
Ночь.
Аля лежала на полу. На матрасе. Смотрела в потолок.
Лена спала на кровати. Дышала тихо.
*Она спит. Я не сплю. Я думаю. Мама, что будет в суде? Что если откажут? Куда меня денут?*
— Не бойся, — сказала Лена во сне.
Аля повернулась.
— Вы не спите?
Лена молчала. Дышала.
*Снится. Маме тоже снилось. Она говорила «не бойся» во сне. Значит, Лена — как мама.*
Аля закрыла глаза.
И увидела маму.
Мама сидела на облаке. Белом. Пушистом.
— Всё будет, Аля, — сказала мама.
— А если нет?
— Будет.
— Откуда ты знаешь?
— Я там была. Знаю.
— Где — там?
— Где всё решается.
— На небе?
— Нет. В сердце. У судьи.
Мама улыбнулась. И исчезла.
Аля открыла глаза.
*Мама, ты приходишь только когда я сплю. А я хочу, чтобы ты приходила когда я не сплю.*
Лена заворочалась.
— Аля, ты не спишь?
— Нет.
— Иди ко мне.
Аля встала. Подошла к кровати.
— Влезем?
— Влезем.
Они легли рядом. Лена обняла. Пахло от неё яблоками и старыми книгами.
— Как в библиотеке, — сказала Аля.
— Что?
— Пахнете как библиотека.
— Это плохо?
— Нет. Мама говорила — запах книг — это запах спасения.
— Твоя мама…
— Знаю. Говорила много.
— Я хочу сказать — она была права. Книги спасают. И чай. И люди.
— И девочки?
— И девочки. Особенно девочки.
Аля прижалась.
— Лена, а вы станете моей мамой?
— Я уже.
— Нет. Суд не решил.
— А я решила. Суд — это бумажки. А сердце — это я. Я уже твоя мама.
— Тогда почему вы плачете?
— Потому что я боюсь.
— Не бойтесь. Я с вами.
— Ты маленькая.
— А маленькие сильнее. Мама говорила — у маленьких сердце больше, потому что оно не заросло страхами.
Лена засмеялась. Сквозь слёзы.
— Ты цитируешь её как Библию.
— Потому что она — моя Библия.
Они замолчали.
За окном шёл дождь.
Капли стучали по стеклу.
*Мама, я не одна. Я с Леной. И я не боюсь. Ты можешь не приходить. Я справлюсь.*
Через три дня пришло уведомление.
Лена открыла конверт дрожащими руками.
Аля стояла рядом. Смотрела на её лицо.
— Ну? — спросила Аля. — Что?
Лена прочитала. Перечитала. Ещё раз.
Потом опустилась на колени. Обняла Алю.
— Суд удовлетворил, — сказала она шёпотом. — Испытательный срок. Шесть месяцев. А потом — постоянная опека.
— Я говорила, — сказала Аля. — Я говорила!
Она заплакала. Впервые за много дней. Громко. Навзрыд.
Лена плакала вместе с ней.
Они сидели на полу. Обнявшись. Мокрые от слёз.
— Мама, — сказала Аля. И замерла.
Лена замерла тоже.
— Ты меня назвала…
— Я случайно, — испугалась Аля. — Я не хотела. Вы же не…
— Назови ещё, — попросила Лена. — Пожалуйста.
— Мама, — повторила Аля. Уже не случайно. — Мама.
— Да, — сказала Лена. — Да, дочка.
И они заплакали снова.
Но это были счастливые слёзы.
---
Шесть месяцев испытательного срока — это много или мало?
Аля считала дни. Но не потому, что ждала конца. А потому, что хотела запомнить каждый.
Первый день: они купили жёлтую краску. Покрасили стены. Лена испачкалась вся. Аля — только нос.
— Ты как цыплёнок, — сказала Лена.
— А ты — как большой цыплёнок, — сказала Аля.
— Большие цыплята — это курицы.
— Ну и что. Курицы тоже милые.
Они засмеялись.
*Мама, ты видишь? У нас жёлтые стены. Как у нас раньше.*
Второй месяц: Аля пошла в школу. Новую. Чужую.
— Не бойся, — сказала Лена у входа.
— Я не боюсь. Я чайник.
— Чайники не ходят в школу.
— А этот пойдёт.
Учительница была молодой. С косичками.
— Ты новенькая? Как зовут?
— Аля. Алина.
— Фамилия?
Аля задумалась. Ветрова — мамина фамилия. Но теперь…
— Я подумаю, — сказала Аля. — Можно пока без фамилии?
— Нельзя.
— Тогда Ветрова. Пока.
*Пока. Потом, может быть, Тарасова. Как у Лены. Как у мамы.*
В классе на неё смотрели. Шептались.
— Это та, у которой мама умерла.
— А с кем она живёт?
— С тёткой какой-то.
— Чужой.
Аля села за парту. Достала тетрадь.
— Моя мама умерла, — сказала она громко. — Но она была хорошая. А тётя, с которой я живу, тоже хорошая. Она меня не бросила.
В классе стало тихо.
— А почему она тебя не бросила? — спросил мальчик сзади.
— Потому что любит.
— А ты её?
— Я её мамой называю.
— Она же не родная.
— А сердце — родная.
Учительница кашлянула.
— Дети, давайте начнём урок.
Но Аля видела — учительница улыбнулась.
*Мама, у меня получается. Я не одна. Я справлюсь.*
Третий месяц. Зима.
Лена заболела. Лежала на кровати. Кашляла. Красным.
Аля испугалась. По-настоящему.
*Красная кровь. Как у мамы. Не надо. Только не опять.*
— Лена, — позвала она. — Мама. Ты слышишь?
— Да, — прошептала Лена. — Я просто простудилась. Не бойся.
— А я боюсь.
— Не бойся. Это не то. Это грипп.
— Откуда вы знаете?
— Я была у врача. Вчера. Сказал — грипп.
— А кровь?
— От горла. Лопнул сосуд.
— Вы не врёте?
— Никогда.
Аля села рядом. Положила руку на лоб. Горячий.
— Мама говорила — если жар, надо чай с малиной.
— У нас нет малины.
— Тогда с мёдом.
— Мёд есть. В шкафу.
Аля принесла мёд. Заварила чай. Обожгла пальцы.
— Пейте, — сказала она. — Я тут. Я присмотрю.
— Ты маленькая.
— А маленькие — самые лучшие сиделки. Мама говорила.
Лена пила чай. Смотрела на Алю.
— Ты на неё похожа. Очень.
— На маму?
— Да. Так же хлопочешь. Так же боишься, но делаешь.
— Я учусь у неё.
— Я тоже учусь. У вас обеих.
Аля улыбнулась.
*Я нужна. Лене нужна. Как маме. Я не зря живу.*
Четвёртый месяц. Опека пришла с проверкой.
Тётя Зина — снова. С красными конфетами.
— Привет, Аля. Как дела?
— Хорошо. У нас жёлтые стены.
— Вижу. Красиво.
— Лена красила. Я помогала.
— А где Лена?
— На работе. Она приходит в шесть. Вы подождёте?
— Подожду.
Тётя Зина села на стул. Оглядела комнату.
— Чисто, — сказала она. — Аккуратно.
— Лена убирается каждую субботу. А я вытираю пыль.
— Ты выросла. За полгода.
— Я ем кашу. Лена говорит — каша — это сила.
— Лена права.
Аля села напротив.
— Вы скажете суду, что у нас хорошо?
— Скажу.
— Честно?
— Честно. Ты заслужила.
— Мы заслужили, — поправила Аля. — Не я одна. Лена тоже.
— Лена — молодец.
— А вы — добрая. Хоть и с конфетами.
Тётя Зина достала красный леденец.
— Будешь?
— Нет. Но спасибо.
— Почему нет?
— Потому что красный — цвет крови. А я не хочу вспоминать.
Тётя Зина убрала конфету.
— Прости.
— Ничего. Вы не виноваты.
Они помолчали.
— Аля, а ты счастлива?
Аля задумалась.
*Счастлива. Что это? Мама говорила — счастье — когда не болит внутри.*
— Да, — сказала Аля. — Не болит.
— Что не болит?
— Внутри. Раньше болело. Когда мама умерла. А теперь перестало.
— Потому что Лена?
— Потому что мы вместе.
Тётя Зина заплакала.
— Вы всё плачете, — сказала Аля.
— От радости.
— Тогда плачьте. Мама говорила — радостные слёзы — это витамины.
Тётя Зина засмеялась сквозь слёзы.
— Я передам в суд. Положительно.
— Спасибо. Тётя Зина.
— Ты меня впервые по имени назвала.
— Потому что вы теперь не чужая. Вы наша.
Тётя Зина ушла.
Аля осталась одна. Но не страшно.
*Я умею быть одна. Мама научила. Но лучше — с кем-то.*
Пятый месяц. Весна.
Лена сказала:
— Давай посадим дерево.
— Какое? — спросила Аля.
— Яблоню. Твоя мама любила яблоки.
— Да. И чай с яблоками.
— У меня есть саженец. Друг дал.
— У вас есть друг?
— Есть. Один. Я тебе рассказывала.
— Тот, который дал деньги на адвоката?
— Да. Его зовут Саша.
— Он хороший?
— Очень.
— Почему вы за него не замужем?
Лена засмеялась.
— Потому что он мой друг. А друзья не женятся.
— Мама говорила — друзья женятся. Если любят.
— Саша меня не любит.
— А вы его?
— Люблю. Как друга.
— Сложно всё, — вздохнула Аля.
— Взрослая жизнь — сложная.
— А детская — нет. Детская — простая. Хочешь яблоко — ешь яблоко. Хочешь спать — спи.
— Тогда посадим яблоню. Для тебя.
— Для мамы, — поправила Аля. — В память.
— Для мамы, — согласилась Лена.
Они копали землю во дворе. Лена лопатой. Аля руками.
— Ты испачкаешься, — сказала Лена.
— Земля не грязная. Мама говорила — земля — это жизнь.
— Твоя мама была мудрой.
— Она просто любила природу.
Они посадили саженец. Полили.
— Теперь ждать, — сказала Лена. — Долго.
— Я умею ждать.
— Знаю. Ты ждала меня месяц.
— А теперь буду ждать яблоки.
Аля достала из кармана синюю ленту. Мамину.
— Повесим?
— Повесим.
Лена привязала ленту к ветке. Бантом.
— Красиво, — сказала Аля. — Мама любила банты.
— Я знаю. Она приходила на мост с бантом в волосах.
— Вы помните?
— Каждую секунду.
Они стояли рядом. Смотрели на маленькое деревце.
— Оно вырастет, — сказала Аля.
— Вырастет.
— И мы вырастем.
— Я уже выросла. Мне сорок два.
— Мама говорила — люди растут всю жизнь. Не телом. Душой.
— Твоя мама…
— Знаю. Говорила много. Но это правда.
Лена обняла Алю.
— Твоя правда.
*Мама, мы посадили дерево. Синяя лента на ветке. Это тебе. Спасибо, что прислала Лену.*
Шестой месяц. Суд.
Снова тот же зал. Та же судья. Та же тётя Зина. Тот же мужчина с бровями.
Но Лена — другая. Не дрожит. Улыбается.
— Елена Павловна, — говорит судья. — Шесть месяцев прошло. Опека предоставила положительный отзыв.
— Да, — говорит Лена.
— Девочка жила у вас всё это время?
— Да.
— Какие были трудности?
— Никаких. Мы привыкли. Мы полюбили друг друга.
— Девочка называет вас мамой?
— Да. С четвёртого месяца.
Судья смотрит на Алю.
— Аля, ты хочешь, чтобы Елена Павловна стала твоей мамой навсегда?
— Она уже моя мама, — говорит Аля. — Бумажки ничего не меняют.
— Но бумажки нужны. Чтобы ты была защищена.
— Я защищена. У меня есть Лена. И память о маме.
— Тем не менее, — судья улыбается. — Я выношу решение. Установить постоянную опеку. Елене Павловне Тарасовой разрешается удочерить Алину Сергеевну Ветрову.
Лена плачет.
Аля не плачет. Она улыбается.
— Я говорила, — шепчет она. — Всё будет хорошо.
— Будет, — говорит Лена. — Теперь точно.
После суда они пошли во двор. К яблоне.
Она выросла. Маленькая. Зелёная. Но живая.
— Смотри, — сказала Аля. — Лента на месте.
— Синяя. Как глаза твоей мамы.
— Как мои глаза.
— Как ваши обеих.
Аля повернулась к Лене.
— Можно я теперь буду Тарасова? Не Ветрова.
— Хочешь?
— Да. Потому что ты — моя мама. Настоящая.
— А первая мама?
— Первая — тоже настоящая. Просто она теперь — ангел. А ты — человек. Мне нужен человек.
Лена опустилась на колени. Посмотрела в глаза Але.
— Аля Тарасова. Звучит красиво.
— Аля-забияка Тарасова. Ещё красивее.
Они засмеялись.
— Пойдём домой? — спросила Лена.
— Пойдём. Чай пить.
— С яблоками?
— С яблоками. Мама любила.
Дома было тепло.
Лена заварила чай. Аля достала яблоки. Красные. Блестящие.
— Как в больнице, — сказала Аля. — Ты принесла мне такое же. В первый раз.
— Я помню.
— Ты дрожала тогда.
— Я и сейчас дрожу.
— Чего?
— Что ты уйдёшь.
— Я никуда не уйду.
— А если я умру?
— Не умрёшь. Я не разрешу.
— Ты маленькая. Ты не можешь решать.
— Могу. Мама говорила — если очень любишь — можешь всё.
Лена налила чай в кружки. Одну — синенькую. Мамину.
— Это её, — сказала Аля. — Я её взяла.
— Я знаю. Я специально её оставила.
— Ты добрая.
— Я Лена-пуганая.
— А теперь — Лена-мама.
Лена заплакала. Но не вытирала слёзы.
— Я никогда не думала, что у меня будет дочь. Я хотела умереть. А теперь…
— А теперь ты пьёшь чай. С яблоками. И со мной.
— И с тобой, — Лена улыбнулась. — Самое главное — с тобой.
— Мама, — сказала Аля. — Передай соль.
Лена замерла.
— Ты назвала меня мамой.
— А ты — не рада?
— Рада. Очень.
— Тогда передай соль.
Лена взяла солонку. Подала.
— Держи, дочка.
— Спасибо, мама.
Они пили чай.
За окном росла яблоня.
Синяя лента на ветке.
И две девочки — маленькая и большая — сидели рядом.
Одна — которая родилась.
Другая — которая воскресла.
*Мама, — подумала Аля. — У тебя всё получилось. Я не одна. Я люблю. Меня любят. Мы — семья.*
*Спасибо.*
