Парижские торговцы заслышали знакомый скрип тележки — и молча начали
выбирать из лотков то, что выкинуть не жалко. Подгнившие фрукты, мясные
обрезки, вялую зелень. Они делали это без слов. Просто привыкли.
Крупная женщина в чёрных стоптанных мужских башмаках благодарила,
улыбалась близоруко и шла дальше. От неё пахло кислой капустой, нищетой
и хозяйственным мылом.
Это была монахиня. Бывшая светская поэтесса. Бывшая революционерка.
Бывшая звезда петербургской богемы, чьи стихи редактировал Александр Блок.
Назовём вещи своими именами: её жизнь — это история о том, как человек
раз за разом теряет всё, что считал собой. И каждый раз оказывается больше,
чем был.
Лиза Пиленко росла в обеспеченной семье. Отец — Юрий Дмитриевич,
успешный чиновник, человек с амбициями и вкусом к жизни. Сначала Рига,
потом Крым, виноградники под Анапой, потом Ялта. Когда его назначили
директором Никитского ботанического сада, казалось — жизнь складывается
именно так, как должна.
Лизе было пятнадцать. Она оканчивала гимназию. Впереди маячил Петербург,
курсы, литература, будущее.
В июле 1906 года отец внезапно умирает. Семья в августе переезжает в
столицу — уже без него.
Это была первая трещина. Она тогда ещё не понимала, что их будет много.
В Петербурге Лиза поступила на Бестужевские курсы — первое женское
высшее учебное заведение в России. Познакомилась с Гумилёвым, Ахматовой,
Алексеем Толстым. Блок редактировал её стихи. Её знали, её замечали.
Серебряный век был жесток к тем, кто в него верил по-настоящему.
Блистательный мир литературных салонов и ночных споров о поэзии —
и параллельно рушащаяся империя, которую никто в этих салонах не хотел
замечать.
Лиза замечала.
Февральскую революцию она встретила уже замужней женщиной —
Елизаветой Кузьминой-Караваевой. Первый брак не задался. Но времени
горевать не было: она примкнула к эсерам, уехала в Анапу и стала
заместителем главы города по вопросам здравоохранения и народного
образования.
Это не случайность и не порыв. Это закономерность.
Когда в 1918 году в городе установилась советская власть, она не
ушла в сторону. Сотрудничала. Не потому что разделяла взгляды — она
их не разделяла. Просто видела: грабежи, насилие, хаос. И думала,
что новая власть наведёт порядок.
Наивно? Возможно. Но она никогда не была человеком, который наблюдает
со стороны.
Когда Деникин занял Анапу, её арестовали как комиссара. Перевезли
в Одессу, бросили в тюрьму. Впереди маячил расстрел.
Спасли связи из того самого «литературного мира», который она
когда-то покинула ради революции. Писательница Надежда Тэффи,
сестра генерала Лохвицкого — и Даниил Скобцов, казачий деятель,
имевший выходы в штаб Деникина. В марте 1919 года военно-окружной
суд приговорил её к двум неделям ареста.
А Скобцов после её освобождения сделал предложение. Она согласилась.
Они эмигрировали в 1920-м — Константинополь, Сербия, и наконец
в 1924 году Париж. По дороге родились дети: сын Юрий и дочь Настя.
Париж Елизавете не дался легко. Эмиграция — это особый вид одиночества.
Вокруг были такие же русские, такие же потерявшие всё. Но каждый
нёс свою потерю в одиночку.
В 1926 году четырёхлетняя Настенька умерла от менингита.
Вот тут — сломалось что-то важное. Или, точнее, встало на место.
То влечение к Богу, которое она впервые почувствовала после смерти
отца в далёком 1906-м, вернулось — и уже не отпустило. Не как утешение.
Как призвание.
До 1931 года она читала лекции в эмигрантских кругах, участвовала
в христианских общественных движениях, окончила Свято-Сергиевский
православный богословский институт в Париже.
В 1932 году — постриг. Имя — Мария.
Гражданский развод с Даниилом Скобцовым так и не был оформлен.
По бумагам она до конца оставалась его женой. Жизнь умеет быть
ироничной в мелочах.
Мать Мария занялась тем, что сама называла просто: помогать людям,
которым плохо. Вместе с философом Николаем Бердяевым она основала
братство «Православное дело» — нечто среднее между приютом,
столовой и местом, где можно было поговорить с живым человеком.
Организовала общежитие для одиноких женщин. Открыла больницу
для больных туберкулёзом — болезни эмигрантских трущоб.
Сиделка, уборщица, повариха. Она не выбирала работу по достоинству.
Просто делала то, что нужно.
Средств не хватало почти всегда. Тогда она брала тележку и ехала
на рынок — туда, где торговцы уже знали её и откладывали то, что
всё равно выкинут.
Многие жалели её. Морщили носик от запаха нищеты.
Многие откровенно ненавидели. Алкоголики из бывших офицеров,
«приличные» вдовы — писали доносы в церковные инстанции. Мол,
монахиня не та, несмиренная, ведёт себя неподобающе.
Она не отвечала. Продолжала работать.
Когда в 1940 году Германия оккупировала Францию, мать Мария
наладила связь с французским Сопротивлением. Вместе с другими
она собирала продуктовые посылки для заключённых и передавала
их в тюрьмы.
По вечерам она включала на чуть слышную громкость старенький
радиоприёмник. Слушала сводки с Восточного фронта. Держится ли Россия.
В 1943 году её арестовали вместе с сыном Юрием. Форт Роменвиль,
потом этап в Германию. Мать Марию — в Равенсбрюк. Юрия — в Бухенвальд.
И там, в лагере, она оставалась собой.
Перевела «Катюшу» на французский. Пела вместе со всеми по вечерам
в бараке. Стала опорой для тех, кто уже не держался.
Весной 1945 года, за месяц до Победы, надзиратели зачитали несколько
номеров. Выход с вещами. Все понимали, что это значит.
Среди вызванных была молодая русская женщина. Мать Мария давно
её замечала — что-то в ней напоминало старшую дочь Гаяну.
Тот же цвет волос. Тот же задумчивый взгляд.
— Снимай быстро одежду, — сказала она тихо. — Да поторапливайся.
Она буквально стащила с женщины лагерную робу. Надела на себя.
Окинула всех взглядом. Улыбнулась.
И пошла.
О том, что сын Юрий погиб в Бухенвальде годом раньше, она
не знала. Никто не сказал.
В 2004 году Константинопольский патриархат причислил мать Марию
Скобцову к лику святых. Вместе с ней — сына Юрия, священника
Димитрия Клепинина и Илью Фондаминского, погибших в том же
аду.
Митрополит Сурожский Антоний сказал о ней: она прожила жизнь
в разрывающих противоречиях сострадания — «любовью Любви ради,
в умирании ради Жизни».
Поэтесса, которую редактировал Блок. Революционерка, которую
чуть не расстреляли белые. Монахиня, которую осуждали свои же.
Женщина, которая поехала на рынок за гнилыми овощами, чтобы
накормить чужих больных.
Она не считала это подвигом. Она просто не умела иначе.
И вот тут история делает кое-что важное: самый громкий поступок
её жизни — тот последний шаг в Равенсбрюке — она совершила
в полной тишине. Без слов. Без объяснений.
Просто сняла чужую обречённость и надела на себя.