Человек, который не знал слова «невозможно». Вернее, знал, но считал его немецкой выдумкой. Он спал на сене, укрывался плащом, вставал затемно и говорил с солдатами на языке, который понимали даже те, кто не умел читать. При этом он цитировал Цицерона на латыни, знал в совершенстве турецкий, польский, французский, немецкий, итальянский и финский, а дома держал библиотеку, которой позавидовал бы любой академик.
Александр Васильевич Суворов. Генералиссимус, не проигравший ни одной битвы. Семьдесят сражений, и все с неизменным итогом «неприятель разбит». Европа, которая при его жизни относилась к русским с холодным высокомерием, вынуждена была признать, что этот невысокий, сутуловатый старик с живыми глазами и резкими движениями, гений. Военный теоретик, создавший доктрину, которую потом переписывали, но не могли превзойти. И, что гораздо реже вспоминают, отец, писавший дочери такие нежные письма, что их хочется читать шёпотом...
Книга, о которой пойдёт речь, «Наука побеждать». Не просто трактат, а живой слепок суворовской мысли.
Написан он в 1795 году, когда полководцу было уже за шестьдесят, за плечами Измаил, Кинбурн, Фокшаны, Рымник, Прага. Альпы впереди...
Он подводит итог образу жизни, который сделал его непобедимым. И делает это так, как умел только он, коротко, афористично, без единого лишнего слова: «Глазомер, быстрота, натиск».
Три слова. Суворов мог бы развернуть их в многотомное сочинение, но он вбивает их как гвозди.
- Глазомер — это умение видеть поле боя, ситуацию, противника, собственные силы. Не карту, не донесение, а реальность.
- Быстрота — не бег, а умение оказаться там, где тебя не ждут, раньше, чем враг успеет перекреститься.
- Натиск — удар, после которого нечего добивать.
Всё остальное, детали, которые он тоже изложил, но с той же арифметической ясностью: «береги пулю на три дня», «пуля, дура, штык— молодец», «сам погибай, а товарища выручай».
В этой книге нет ничего от кабинетной стратегии. Суворов писал её не для генералов, которые рассуждают о линиях и резервах, а для офицеров, которые ведут солдат в атаку, и для самих солдат. Он называл их «чудо-богатырями» и требовал от них того же, что и от себя: выносливости, смекалки, чувства локтя.
«Каждый воин должен понимать свой манёвр».
Не просто выполнять команду, а понимать.
Радикальная мысль для восемнадцатого века, когда солдата рассматривали как деталь механизма. Суворов воевал не числом, а умением. Его армия проходила по восемьдесят вёрст в сутки там, где другие еле тащились по тридцать. Он не признавал обозов с барскими привычками, спал на голой земле, ел солдатскую кашу и требовал того же от офицеров.
«Где пройдёт олень, там пройдёт и солдат, где не пройдёт олень, всё равно пройдёт русский солдат».
Он учил их преодолевать рвы, карабкаться на стены, плавать, разбираться в лесу. Его армия была первой в мире, где начали обучать штыковому бою как искусству, а не как грубой силе.
Но «Наука побеждать» — не тактика. Это ещё и психология, причём написанная с таким пониманием человеческой природы, что любой современный коуч мог бы разбирать её по главам... Суворов знал, войну выигрывают не мускулы, а дух. Он обращался к солдату как к человеку, который способен на подвиг, если верит в командира и в себя.
Его знаменитые «словесные поучения» не устав, а живая речь, полная юмора, гнева, ласки. Он мог назвать солдата «богатырь» и тут же отчитать за оплошность, но так, что тот выходил от него с горящими глазами.
Денис Давыдов, сам герой 1812 года, сказал о Суворове:
«Он положил руку на сердце солдата и изучил его биение».
Это, пожалуй, самая точная формула суворовского метода. Он не просто командовал, он чувствовал. Знал, когда подбодрить, когда прикрикнуть, когда сделать вид, что ничего страшного не случилось. Его солдаты называли его «солдат-фельдмаршал». Для них он был своим. И когда он умер, они плакали так, как плачут по отцу...
Это издание, ценно ещё и тем, что под одной обложкой не только «Наука побеждать». Здесь же автобиография Суворова. Не мемуары в обычном понимании, а краткий, рубленый перечень событий, написанный в третьем лице. Суворов словно смотрит на себя со стороны и фиксирует: тут было так, тут поступил так. Ни тени тщеславия, только факты.
«Службу начал рядовым. В чины произведён за отличие. Ранен под Кинбурном. Генерал-аншеф».
Между строк читается история человека, который ничего не получил по протекции, всего добился сам и при этом умудрился поссориться с двумя императрицами и двумя императорами не потому, что был неуживчив, а потому, что не умел молчать там, где дело касалось армии...
И ещё письма к дочери. К Суворочке. Это совершенно другая планета. Тот же человек, который в рапортах пишет сухим языком донесений, который на плацу гремит командой, здесь становится мягким, тревожным, почти беспомощным. Он называет её «душа моя», «сокровище бесценное», «ангел мой». Он переживает, не простудилась ли она, не слишком ли много танцует, не утомляют ли её уроки. Он просит её учить историю, но без зубрёжки, «чтобы понимать, а не затверживать». Он напоминает, что доброе имя дороже всего, и просит беречь его. Из этих писем встаёт человек, для которого семья была не просто приложением к карьере, а главной опорой. И, может быть, самая трогательная деталь, когда Суворов уже при смерти, в последние дни, он всё ещё думает о ней, просит передать, что любит и благословляет.
В издании есть и воспоминания современников. Они дополняют образ, который уже сложился из книг и писем. Современники фиксируют то, что сам Суворов о себе не написал бы. Как он вскакивал в седло на семидесятом году жизни так, что молодые офицеры завидовали. Как он разыгрывал сражения на столе с помощью картофелин и солонок, объясняя каждое движение...
Как он, уже будучи фельдмаршалом, мог остановить на улице солдата и спросить:
«Ну что, братец, хорошо ли кормят?»
И слушал ответ так внимательно, будто от этого зависела судьба кампании.
Современники видели и его чудачества: прыжки через стулья, причудливую манеру одеваться, странные разговоры с портретами. Но за этим чудачеством они чувствовали ум, который просчитывал всё наперёд, и характер, который не терпел фальши.
Книга «Наука побеждать» задумана как военное наставление, но вышла далеко за эти рамки. Потому что победа, о которой пишет Суворов, не только на поле боя. Это победа над собственной слабостью, над обстоятельствами, над тем, что кажется непреодолимым. Он учит не бояться трудностей, а расчислять их. Не ждать милостей от природы, а брать своё умом и волей. Не надеяться на численное превосходство, а бить тактикой. И всё сжато, как пружина, без воды, без пустых слов.
Когда читаешь его «науку», понимаешь: этот человек действительно был велик. Не потому, что выиграл все сражения. А потому, что он создал систему, которая работала. В которой не было места случайности, потому что случайность была предусмотрена. Он учил своих солдат думать, и они выигрывали там, где простая механическая храбрость разбивалась о стены.
Кстати, об этих стенах. Есть в «Науке побеждать» фраза, которую обычно цитируют как «тяжело в учении, легко в походе». Но в оригинале она звучит иначе: «Тяжело в ученье, легко в походе; легко в ученье, тяжело в походе». Суворов закономерно добавил второй вариант.
Он знал, настоящая победа начинается тогда, когда ты готов к самому трудному. И если ты ленился в мирное время, война тебя уничтожит...
Человек, написавший эти строки, прожил жизнь, где всё было подчинено одной цели. Он не искал лёгких путей. Он не хотел быть удобным для начальства. Он был неудобным, резким, эксцентричным. Но именно таким его запомнили солдаты, которым он отдавал всё, что имел: свои знания, свою энергию, свою душу. И они платили ему тем же...
Но есть ещё одно место в Москве, где Суворов остаётся не только именем на карте, а живым человеком. Это у Никитских ворот, где стоит храм преподобного Феодора Студита. Он здесь с 1626 года. Пережил Смуту, пожары, Наполеона, взорванную колокольню, даже институт жиров, размещённый в его стенах в советское время. Устоял. Потому что это родовой храм Суворовых. Здесь крестили Александра Васильевича, здесь он мальчишкой пел на клиросе, здесь в 1774 году венчался с княжной Варварой Прозоровской, здесь отпевал мать Авдотью Федосеевну, похороненную у алтаря. А в двух шагах, на Малой Никитской стоит усадьба, купленная его отцом в 1768 году, где после смерти родителей жил сам полководец. Единый исторический ансамбль, живое напоминание: Суворов был не только стратегом, но и прихожанином, человеком, чья жизнь начиналась и отпевалась здесь.
И вот, когда мы готовимся к трёхсотлетию Суворова, а Русская православная церковь рассматривает вопрос о его канонизации, нашёлся тот, кто решил, а поставлю-ка я восьмиэтажный домик с подземной парковкой. В тридцати сантиметрах от входа в храм.
Супротив церковь Большого Вознесения, где венчался А.С. Пушкин. В мэрии объяснили: на землях вблизи исторического храма без согласия настоятеля строить нельзя.
Мы обратились к настоятелю:
Москва должна меняться, она не может стать большим музеем. Но храм стар, стоит на ручье, заключённом в трубу, его фундамент и так пострадал, фрески страдают от сырости. Новое строительство вплотную может его просто разрушить...
К тому же здесь, на месте предполагаемой стройки, скорее всего, находится древний погост больничного монастыря, с которым храм изначально был связан. Под землёй артефакты, возможно, и захоронения, связанные с семьёй Суворовых.
К стыду нашему, в Москве до сих пор нет ни одного музея, посвящённого жизни Александра Васильевича. Ни одного. И вот место, где мог бы появиться мемориал, где можно было бы рассказать о Суворове и его семье, хотят застроить элитным жильём. При том что сам храм называют в народе Суворовским.
В нём до сих пор служат панихиды по родителям полководца, по нему самому. И именно этот храм, объект культурного наследия федерального значения, сегодня оказался зажат между прошлым и чьим-то желанием поставить дом...
Я не знаю, как вы относитесь к таким историям. Когда город растёт, меняется, когда старые кварталы застраиваются новыми домами — это неизбежно.
Но есть вещи, которые не терпят компромисса. Место, где крестили Суворова, где он стоял у клироса, где его венчали и отпевали его мать, не просто кусок земли с охранной грамотой. Это тот самый случай, когда историческая память становится не метафорой, а конкретным местом.
И если мы позволяем строить жилой дом в полуметре от такого места, однозначно, мы позволяем себе забыть, кто такой Суворов и почему его Слава до сих пор должна нас хоть немного держать в тонусе.
А вы как думаете, можно ли встроить новую жизнь в старый город, не ломая того, что держит его душу?
И если уж возводить что-то рядом с местом, где начиналась судьба человека, не проигравшего ни одного сражения, может, это должно быть нечто иное, чем очередной элитный дом?
Может, настало время для музея, для мемориала, для пространства, где мы перестанем относиться к памяти как к пустому звуку? Мне интересно, что вы об этом думаете. Расскажете?
В конце своих писем к дочери Александр Васильевич часто приписывал одну фразу:
«Будь здорова, душа моя, и помни, что жизнь коротка, а Слава вечна».
P.S. Он сам доказал это. Но Слава ведь не сама по себе держится. Её держим мы. Или не держим? Тоже выбор...
#суворов #сохранениенаследия #историяроссии #наукапобеждать #москвакоторуютеряем #памятьопредках #чтопочитать