Она улыбнулась однажды — и маска треснула прямо во время аудиенции.
Придворные сделали вид, что ничего не заметили. Елизавета тоже. С тех пор королева Англии не улыбалась никогда. Ни на официальных приёмах, ни на праздниках, ни когда было действительно смешно.
Это была не холодность и не высокомерие. Это была химия.
Октябрь 1562 года. Дворец Хэмптон-Корт. Елизавете двадцать девять лет, она на троне всего четыре года. За окном — осенний парк, сырой воздух, туман над Темзой. Королева принимает ванну, протапливаемую «морским углём», потом гуляет, потом ужинает. Обычный вечер.
К утру она не может встать. Озноб, головокружение, жар.
Врач ставит диагноз: натуральная оспа.
В XVI веке это звучало примерно как приговор. Каждая вторая жертва оспы погибала. Выжившие оставались с рубцами — глубокими, обезображивающими, навсегда. Болезнь не разбирала: крестьянка или королева, тело реагировало одинаково.
Елизавета выжила. Через несколько недель поднялась с постели.
И увидела в зеркале совсем другое лицо.
Придворный лекарь по имени Бёркот — личность спорная, то ли шарлатан, то ли гений — поначалу вообще отказался её лечить. По легенде, он явился к больной, осмотрел её и объявил, что оспа настоящая. Когда королева пришла в ярость и велела его выгнать, он спокойно ответил: «Как угодно. Но тогда она умрёт». Его вернули.
Именно он, по некоторым данным, предложил укутать королеву в красное сукно — популярный в то время метод, который якобы вытягивал жар. Работало ли это на самом деле — большой вопрос. Но Елизавета выжила.
А потом задала врачу вопрос, который говорит о ней больше, чем любой официальный портрет.
— Что лучше — рубцы на лице или смерть?
— Это как Вашему Величеству будет угодно, — ответил лекарь.
Она выбрала рубцы. И немедленно начала войну с собственным отражением — войну, которая продолжалась до последнего дня её жизни.
Косметика в елизаветинскую эпоху — это отдельная история, мрачная и почти детективная. Женщины Англии, желавшие скрыть следы болезней или просто выглядеть бледнее (бледность считалась признаком знатности и здоровья), пользовались смесями, от состава которых современный токсиколог пришёл бы в ужас.
Простолюдинки заказывали у аптекарей смеси на основе скипидара и воска. Некоторые ингредиенты — и это задокументировано — закупались у палачей. Человеческий жир считался ценным косметическим компонентом и лекарством: эпоха была жёсткой в своей практичности.
Елизавете была доступна другая роскошь. Венецианские белила — ceruse — считались лучшим косметическим средством Европы. За ними присылали специально. За них платили огромные деньги.
Их основу составлял карбонат свинца, получаемый из свинцовой руды. В смесь добавляли уксус — для фиксации. Иногда мышьяк — для «сияния».
Процедура нанесения выглядела так: сначала на лицо наносили яичный белок, ждали, пока высохнет. Белок создавал гладкую, напряжённую поверхность. Потом поверх — белила. Плотным слоем. По всему лицу и шее. Результат напоминал фарфоровую маску.
Пошевелить лицевыми мышцами — значит разрушить иллюзию.
Отсюда и неулыбчивость. Не характер, не политика, не высокомерие. Просто свинцовая маска не прощает мимики.
Портреты той эпохи фиксируют этот образ — белоснежное, почти нечеловечески ровное лицо, неподвижное, как иконописный лик. Художники старательно убирали с холстов то, что белила убирали с кожи. Никаких следов оспы. Никаких морщин. Никакого возраста.
Годами. Десятилетиями.
Пока реальное лицо под белилами медленно разрушалось.
Свинец — нейротоксин. Он накапливается в организме, и его действие не проявляется сразу. Сначала — раздражительность, вспышки гнева без видимой причины. Потом — провалы в памяти. Потом — депрессия, тяжёлая, накатывающая волнами. В старости Елизавета всё чаще уходила в себя, теряла нить разговора, внезапно впадала в ярость.
Свинец делал своё дело тихо и методично.
Но это будет позже. А пока — 1562 год, и у королевы другая проблема.
Пока она болела, рядом с ней находилась Мэри Сидни — одна из любимых фрейлин, умная, преданная, из хорошей семьи. Мэри ухаживала за королевой, не отходила от постели, рискуя собой. И заразилась.
Оспа обошлась с Мэри беспощадно. Болезнь изуродовала её лицо настолько, что муж, вернувшийся из военного похода, поначалу не узнал жену. Мэри почти перестала появляться при дворе. Годами жила затворницей.
Елизавета не выказала ей особой благодарности. Более того — по свидетельствам современников, королева с трудом переносила вид обезображенных оспой людей. Даже понимая, что сама такова под белилами.
Это не жестокость в обычном смысле. Это что-то более сложное — невозможность смотреть на своё собственное отражение в чужом лице.
Тем временем Лондон преподносил новые испытания. В январе 1563 года в городе вспыхнула эпидемия бубонной чумы. Двор спешно перебрался в Виндзор.
Меры были жёсткими даже по меркам эпохи. Любой, кто привозил товары из заражённого Лондона или в Лондон, мог быть казнён без суда. Дипломаты, желавшие аудиенции у королевы, проходили сорокадневный карантин — число сорок в медицине той эпохи было почти ритуальным, от него и происходит само слово «quarantine», восходящее к итальянскому «quarantina», сорок дней.
К Елизавете почти никого не допускали.
Она пережила и это. Пережила оспу, пережила чуму, пережила заговоры, войны, казни, предательства.
Она правила Англией сорок пять лет — дольше большинства мужчин-монархов своего времени.
В марте 1603 года, в возрасте шестидесяти девяти лет, Елизавета I перестала есть и говорить. Придворные обнаруживали её сидящей неподвижно часами. Она отказывалась ложиться в постель — говорила, что, если ляжет, уже не встанет. Так простояла несколько дней. Потом всё же легла.
И не встала.
Когда её обряжали для погребения, с лица сняли парик и смыли белила. Под ними — кожа, которую Мэри Сидни, возможно, узнала бы сразу. Рябая. Обезображенная. Настоящая.
Та же оспа, то же лицо. Просто сорок лет спустя.
Трудно сказать, что убило её раньше и быстрее — болезни, возраст или десятилетия свинцовых белил. Скорее всего, всё вместе, в равных долях. Но вот что точно: маска, которую она носила, чтобы казаться нетронутой — медленно разрушала именно то, что она так упорно защищала.
Это не ирония судьбы. Это её закономерность.
Красота как броня оказалась ядом. А лицо, которое она так отчаянно скрывала, было единственным настоящим, что у неё оставалось.