15 ноября 1988 года. Центр управления полётами. Инженеры замерли у экранов.
«Буран» только что исчез с радаров.
Корабль резко сменил курс, отклонился от расчётной траектории и пропал. В зале уже начали составлять сообщение о неудаче. Кто-то тихо произнёс команду готовности к аварийному подрыву.
А потом отметка появилась снова.
Челнок развернулся, зашёл с другой стороны аэродрома и сел. Точно. Без пилотов. Впервые в истории космонавтики орбитальный корабль такого класса совершил полностью автоматическую посадку — сам выбрал траекторию, сам скорректировал курс, сам коснулся бетона полосы.
В Москве помощник Горбачёва распахнул дверь кремлёвского кабинета.
— Михаил Сергеевич, «Буран» благополучно приземлился.
— Ну ладно. Хорошо.
Вот и вся реакция.
История советской космонавтики знала триумфы, которые заставляли плакать дикторов прямого эфира. Гагарин. Первый выход в открытый космос. Стыковка на орбите. Но этот момент — один из самых технически совершенных в истории человечества — прошёл мимо человека, который должен был прыгать от радости.
И в этом «ну ладно» — вся суть эпохи.
К тому дню советские инженеры работали двенадцать лет. Ровно столько прошло с февраля 1976 года, когда было подписано секретное постановление правительства о создании многоразовой космической системы. В стране шла холодная война, и американский Space Shuttle уже стоял на стартовом столе. Советское руководство понимало: нужен ответ.
Ответ создавал Глеб Евгеньевич Лозино-Лозинский. Конструктор, которому на момент первого полёта «Бурана» было уже за семьдесят. Человек с биографией, вместившей в себя всю советскую авиацию: он проектировал истребители ещё в военные годы, а потом возглавил НПО «Молния» — специально созданное предприятие под этот проект.
Полтора миллиона специалистов. Сотни НИИ и конструкторских бюро. Расходы, превысившие шестнадцать миллиардов рублей — это в ценах конца семидесятых, когда рубль был совсем другим.
И всё это — на фоне человека наверху, который, кажется, вообще не понимал, чем занята страна.
Первый тревожный звонок прозвучал ещё в мае 1987 года. Горбачёв прилетел на Байконур. Едва сошёл с трапа — и сразу огорошил встречающих, в том числе генерального конструктора Бориса Губанова:
— Политбюро не даст вам разрешение на запуск.
Одиннадцать лет работы. Тысячи людей. Миллиарды рублей.
«Ну не дадим — и всё».
Губанов вспоминал потом, что это было похоже на удар под дых. Никакого обсуждения, никакого объяснения. Просто фраза от человека, который прилетел посмотреть — и уехал.
Спасло положение то, что в Политбюро ещё оставались люди, для которых космос был не абстракцией, а делом государственной важности. Коллегиальное решение в итоге приняли положительное. Горбачёву оставалось лишь с этим смириться.
Пока шли эти аппаратные игры, инженеры решали задачи, которые американцы даже не ставили перед собой.
Американский шаттл летал с экипажем. Всегда. Система управления не была рассчитана на автономную работу при посадке — слишком много переменных, слишком сложная динамика захода на снижение. Советские разработчики пошли другим путём: они создали систему, которая умела думать сама.
На посадке «Бурана» в тот ноябрьский день присутствовал американский адмирал — он руководил программой Space Shuttle и был приглашён как официальный наблюдатель. Лозино-Лозинский обратился к нему после посадки:
— А когда ваш шаттл сможет стартовать и садиться без пилотов?
Адмирал помолчал.
— Не раньше, чем лет через семь.
Прошло больше тридцати лет. Американские шаттлы летали до 2011 года и были списаны. Ни один из них так и не совершил автономной посадки.
Это не хвастовство. Это факт, который очень неудобно объяснять с учётом того, что по вычислительной технике СССР серьёзно уступал США. Советские компьютеры были медленнее, элементная база — скромнее, интегральные схемы — менее совершенны. И тем не менее именно советские инженеры решили задачу, которую американцы даже не пытались решить в рамках своей программы.
Куда бы потом ни приезжали создатели «Бурана» — в Америку, во Францию, в Италию, в Великобританию — реакция была одинаковой. Уважение и искреннее недоумение: как это вообще получилось при таких ресурсах?
Хороший вопрос. Ответ, возможно, в том, что ограничения иногда рождают решения, которые достаток не производит.
Но вернёмся к тому, что происходило параллельно с триумфом.
Когда встал вопрос о присвоении Лозино-Лозинскому звания академика, Горбачёв увидел его фамилию в списке и, по воспоминаниям очевидцев, произнёс нечто поразительное:
— Зачем выдвигать какое-то старьё? Если этот ваш Лозино-Лозинский и правда такой заслуженный, он и без академического звания станет известным.
Человек, создавший то, что не смогли повторить американцы, — «старьё».
Это была не случайная грубость. Это был симптом.
«Буран» совершил единственный полёт. Дальнейшие испытания — минимум четыре полёта до конца 1993 года с выведением специализированных грузов на орбиту — так и не состоялись. Программу свернули. В 1993 году её официально закрыли.
В 2002 году обрушилась крыша монтажно-испытательного корпуса на Байконуре. Под обломками оказался единственный летавший «Буран» и макет ракеты-носителя «Энергия». Машины, которые стоили миллиарды и олицетворяли возможности целой цивилизации, были уничтожены не войной и не решением — просто потолком, за которым никто не следил.
Лозино-Лозинский дожил до 2001 года. Академиком он всё-таки стал — в 1994 году. Через шесть лет после того полёта.
Есть ирония в том, что «Буран» помнят лучше, чем многих людей, которые его создавали. И лучше, чем тех, кто его не заметил.
В ноябре 1988 года корабль сделал два витка вокруг Земли и вернулся. Сам. Без чьей-либо помощи. Он не ждал разрешения и не нуждался в одобрении.
«Ну ладно. Хорошо» — сказал генеральный секретарь.
История распорядилась иначе.